Четыре минус три - Барбара Пахль-Эберхарт

Чего же ждать? Наверное, лучших дней. Или зажигательной идеи. Или очередной тарелки с печеньем.

Может быть, я подсознательно вынашиваю мысль извести себя голодом? Желаю раствориться в воздухе и присоединиться к своей семье? Я время от времени задаю себе этот вопрос. И не могу дать на него конкретного ответа.

Скорее все это можно объяснить так. Разумеется, меня привлекала мысль о смерти. Ведь я была железно уверена в том, что стоит шагнуть за черту — и соединишься со своей семьей. Семь книг, посвященных жизни после смерти, несли вахту на тумбочке у кровати. О впечатлениях переживших смерть и возвращенных к жизни. О ярком свете. О прежде умерших родственниках, которые принимают тебя в объятия. О чувстве неописуемого счастья.

Но в книжках были и главы, посвященные самоубийству. С информацией, полученной находящимися в трансе медиумами от самоубийц. И авторский вывод о том, что самоубийцы не попадают прямиком на «небо».

И мне эта логика показалась убедительной.

Нет, я не верю в ад. И тем более в наказание. Но о том, что можно мучиться чувством вины и пребывать в отчаянии, мне хорошо известно. И эти чувства, как рюкзак за спиной, могут помешать твоему стремлению достигнуть света.

Но в книжках были и главы, посвященные самоубийству. С информацией, полученной находящимися в трансе медиумами от самоубийц. И авторский вывод о том, что самоубийцы не попадают прямиком на «небо».

Что, если после своей смерти я окажусь в другой стране, на другой улице, попаду не туда, где находятся Хели и дети? Ни при каких условиях я не желаю пойти на такой риск.

Если уж умирать, то так, чтобы наверняка не ошибиться дверью. Открыть именно ту, за которой меня ждет моя семья.

Время от времени я беру в руки мобильный телефон. С намерением написать кому-нибудь эсэмэску.

Пожалуйста, принеси мне поесть. И тут же исчезни. И ради всего святого, не задавай мне никаких вопросов.

И, не притронувшись к кнопкам, откладываю мобильник.

Нет, все это очень напрягает. С едой я могу подождать.

Я раздумываю о том, будет или нет моя смерть считаться самоубийством, если я так и не сдвинусь с места, пока не умру. Стремление «за черту» охватывало меня иногда с такой силой, что мне самой становилось страшно. Но меня успокаивал мой внутренний голос, голос умной, преданной наблюдательницы, лишь прикидывающейся посторонней:

До тех пор, пока ты способна проявлять беспокойство о себе, твоя воля к жизни не сломлена. Не мешай себе расслабляться. Ты не убьешь себя по неосторожности. Все будет хорошо.

Я старалась этой наблюдательнице верить. Когда чернота моих мыслей сгущалась в очередной раз, голос в моей голове напоминал о том, что мне открылось во время прогулки вокруг больницы. За день до смерти Фини.