Врата Афин - Конн Иггульден

Леонид встретил их воинственным ревом. Ему крепко досталось, и кровь стекала по телу. Руки отяжелели так, что он едва мог их поднять. Он менял строй, сберегая лучших, и даже позволил периэкам на время сменить спартанцев, и они стояли, пока хватало сил. Тогда он призвал остальных, тех, кто не прошел многолетней спартанской подготовки, делавшей плоть похожей на кость, а кость – на бронзу. Он потерял счет перестановкам, необходимым, чтобы дать людям отдохнуть, и требовал от своих больше, чем от прочих.

Персы не давали им передышки. Они посылали «бессмертных» в белых доспехах, шеренгу за шеренгой, и казалось, им не будет конца. Спартанцы убивали их сотнями, тысячами и сбрасывали тела в море только для того, чтобы земля была чистой под ногами. И копья ломались, или их вырывали из рук.

Тогда они обнажили мечи и обрели новую силу. По команде Леонида вперед вышли периэки, люди, которые жили и с детства тренировались в окрестностях Спарты, но никогда не считались спартиатами, настоящими гражданами. Впервые в жизни их призвал на войну сам военный царь Спарты. Когда Леонид поздравил их, у некоторых в глазах блеснули слезы.

К полудню не осталось ни одного целого копья. Золотые щиты были порезаны, пробиты и потрескались, даже спартанская стража не могла отдышаться. Многие истекали кровью, но не могли обработать порезы. «Бессмертные» все еще наступали, хотя земля была усеяна мертвецами, а золотые пряжки и броши валялись, как камни. Всякий раз, когда в бойне наступал перерыв, Леонид приказывал илотам убирать с дороги побольше тел. Он заметил, что люди украшают себя золотом чужаков.

Леонид не сделал им выговора, хотя ни один из его спартиатов не опустился до того, чтобы прикоснуться к сокровищам. В Спарте у них не было ни золотых монет, ни серебра. Богатство бывает разное. Никогда эта истина не была для него столь ясной, как там, в Фермопилах.

Двадцать восемь его стражей пали на поле боя, после чего враги оттащили их и закололи. Ни один из их убийц не прожил долго – разъяренные спартанцы уничтожили всех до единого, но Леонид чувствовал их потерю – и в строю, и как царь.

Он вспомнил то, что было предсказано в Дельфах. Он не уйдет отсюда, зная, что цена его жизни – Спарта. Все закончится здесь, между морем и утесами.

Но он также знал, что выиграл время, необходимое, чтобы армия вышла на поле боя. Леонид пытался дать им три дня, достаточно для того, чтобы завершить празднества в честь Аполлона. В этом была своего рода симметрия, подумал он, отбивая в сторону щит и перерезая горло под бородой, черной как ночь. В его собственной бороде пробивались белые клочья. Возраст подкрадывается равно ко всем – и к простому человеку, и к царю. Мысль показалась ему странной, учитывая, что этот день был для него последним. А вот руки как будто стали легче, и двигался он хорошо, почти как в юности. Тогда ему не было равных. Теперь те, кто оказывался в пределах досягаемости, падали замертво, и их кровь сворачивалась в морской воде.

Хорошее завершение. Он уйдет в расцвете своей силы и будет избавлен от старческой слабости. В каком-то смысле это было его собственным благословением. Леонид поблагодарил Аполлона за честь умереть так, как он жил, без навязанных ему компромиссов или бессилия. Старики смягчались в своей слабости. Ему же меняться не пришлось, и он был благодарен за это богам.

Когда солнце начало опускаться за скалы, Леонид поднял голову и почувствовал, как сжалось что-то внутри. Он вспомнил скалы, с которых прыгал в море в детстве, ощущение простора и падения, вызывавшее что-то вроде тошноты. Высоко на утесах он увидел людей в белых стеганых доспехах, бегущих, как стая персидских волков, за одной фигурой. Они нашли то ли козью, то ли пастушью тропу, которая провела их вокруг прохода.