Врата Афин - Конн Иггульден

Еда на борту спартанского корабля в тот вечер оказалась скверной, как и предупреждал Фемистокл. Ксантипп и еще с десяток человек ели молча; из-за стола он поднялся голодным.

Корабли стояли на якоре, высоко в небе сияла луна, и все вокруг выглядело тихо и мирно. Ничто не указывало на приближение огромного персидского военного флота, несущего смерть и разрушения. Сами персы в эту ночь, скорее всего, тоже отдыхали. По крайней мере, он надеялся на это.

Гребцы спали, завернувшись в накидки, как куколки мотыльков в темноте, а Ксантипп прогуливался по длинной палубе со спартанским навархом. Вино к трапезе не предлагали, поэтому он удивился, когда Эврибиад достал мех, вытащил зубами затычку и протянул мех гостю. Вино оказалось кислым и крепким. Ксантипп невольно поморщился, когда выпил, и вернул мех спартанцу.

– Хотел спросить, почему тебя изгнали, – сказал Эврибиад и, посмотрев на море, сделал добрый глоток.

– Разве Фемистокл не объяснил? – удивился Ксантипп.

– Он сказал, что у вас в Афинах действует какая-то система, по которой любого человека могут выслать без всякой уважительной причины. Он поклялся, что это правда, хотя мне казалось, дело обстоит немного по-другому.

– Так мы защищаем себя от тиранов, – объяснил Ксантипп. – Хотя я им не был. Но я должен доверять людям – и богам. В мире нет другого авторитета.

– Есть насилие. – Эврибиад вытащил из-за пояса нож – с изогнутым клинком весьма зловещего вида, и металл блеснул в лунном свете. – Если я сейчас приставлю этот нож к твоему горлу, разве ты не повторишь то, что я тебе скажу? Вот и авторитет.

Ксантипп стоял неподвижно, оценивая наварха.

– В том, что ты говоришь, есть доля правды… Но даже спартанец спит. Невозможно держать в рабстве целый народ. Рано или поздно люди восстанут.

Эврибиад усмехнулся:

– Илоты в Спарте живут рабами сотни лет. Их дети рождаются рабами, их внуки точно так же служат Спарте. Поверь мне, когда я говорю, что власть может быть абсолютной.

Ксантипп не сводил с него глаз, а Эврибиад убрал нож и снова выпил вина. Фемистокл утверждал, что им жизненно нужен этот спартанец с его кораблями, командами и армией на суше. Ксантиппу отчаянно хотелось возразить, защитить афинскую конституцию. Но он не мог, потому что находился на спартанском военном корабле и война с каждым днем подходила все ближе.

– Я афинянин, наварх, – сказал он. – Меня отправили в изгнание, и я покорился. Меня позвали домой – и я вернулся. Я отдаю свою жизнь за Афины – и буду повиноваться закону.

– Вот. В этом вся суть. Это все, о чем я хотел спросить! – сказал Эврибиад.

Он вернул мех, и Ксантипп снова выпил, хотя напиток показался ему более кислым, чем раньше.

Возвратившись на свой корабль, Ксантипп ощутил навалившуюся усталость. Он поднялся по веревочной лестнице и назвался окликнувшему его часовому.

Завернувшись в плотный гиматий, он лег вместе с десятками спящих на открытой палубе. Немного бодрости добавили смотревшие на него сверху звезды. Флот провел день в маневрах, отрабатывая разные построения и приемы, от простых поворотов до атак широким фронтом с защитой флангов друг друга. Тактику Ксантипп понимал достаточно хорошо. В фаланге гоплит держит щит, чтобы защитить стоящего рядом с ним, и доверяет жизнь другому, тому, кто делает то же самое для него.

Сон манил, а затем отступал, уплывая все дальше. Ксантипп беспокоился, что из-за его невежества могут погибнуть люди. Когда заурчало в животе, он молча проклял спартанскую еду, а заодно и Фемистокла, почему-то предположившему, что он знает, как вести войну на море. Даже простые вещи были в новинку. Днем он видел, как люди опорожняли кишечник на корме, нависая голым задом над бурлящей водой. Гребцы подмывались левой рукой, черпая из ведра морскую воду. Некоторые использовали нешлифованные камни, кое-кто старые тряпки, которые стирали и сушили, храня как драгоценную роскошь. В море не было уединения; это он уже понял.

Корабль покачивался на якоре в тихих водах, и это давало чувство покоя. На следующий день триера должна была перейти под командование Ксантиппа – Фемистокл не хотел выглядеть дураком на своем первом корабле. Это и было целью посвящения. Корабль заскрипел, как будто подавая собственный голос, и настроение почти необъяснимо поднялось. Афинам угрожала мощь всей Персии, но он, Ксантипп, вернулся! Он снова был в самом сердце жизни.