Двадцать лет спустя - Александр Дюма

– Недаром вас прозвали львицей, моя дорогая, – сказала герцогиня де Шеврез. – Вы пребольно кусаетесь.

– Мне кажется, вы слишком презрительно относитесь к большому поэту, сударыня, – осмелился заметить Рауль.

– Большой поэт… Он?.. Сразу видно, что – как вы сами сейчас признавались – вы приехали из провинции, виконт, и что никогда не видали его. Он большой поэт? Да в нем и пяти футов не будет.

– Браво! Браво! – воскликнул высокий худощавый и черноволосый человек с лихо закрученными усами и огромной рапирой. – Браво, прекрасная Поле! Пора указать этому маленькому Вуатюру его настоящее место. Я ведь кое-что смыслю в поэзии и заявляю во всеуслышание, что его стихи мне всегда казались преотвратительными.

– Кто этот капитан, граф? – спросил Рауль.

– Господин де Скюдери.

– Автор романов «Клелия» и «Кир Великий»?

– Добрая половина которых написана его сестрой. Вот она разговаривает с хорошенькой девушкой, там, около Скаррона.

Рауль обернулся и увидел двух новых, только что вошедших посетительниц. Одна из них была прелестная хрупкая девушка с грустным выражением лица, прекрасными черными волосами и бархатными глазами, похожими на лиловые лепестки ивана-да-марьи, среди которых блестит золотая чашечка; другая, под покровительством которой, по-видимому, находилась молодая девушка, была сухая, желтая, холодная женщина, настоящая дуэнья или ханжа.

Рауль дал себе слово не уходить от аббата Скаррона, не поговорив с хорошенькой девушкой с чудными бархатными глазами, которая, по какому-то странному сочетанию мыслей, напомнила ему – хотя внешнего сходства не было никакого – бедную маленькую Луизу. Она лежала теперь больная в замке Лавальер, а он, среди всех этих новых лиц, чуть не забыл о ней.

Между тем Арамис подошел к коадъютору, который, смеясь, шепнул ему на ухо несколько слов. Несмотря на все свое самообладание, Арамис невольно вздрогнул.

– Смейтесь же, – сказал г-н де Рец, – на нас глядят.

И он отошел к герцогине де Шеврез, около которой составился большой кружок.

Арамис притворно засмеялся, чтоб отвести подозрения каких-нибудь досужих наблюдателей. Увидев, что Атос стоит в амбразуре окна, из которой он сам недавно вышел, он обменялся несколькими словами кое с кем из присутствующих и незаметно присоединился к нему.

Между ними тотчас же завязался оживленный разговор.

Рауль, как было условлено с Атосом, подошел к ним.

– Аббат декламирует мне рондо Вуатюра, – громко сказал Атос. – По-моему, оно несравненно.

Рауль постоял около них несколько минут, потом отошел к группе, окружавшей герцогиню де Шеврез, к которой присоединились, с одной стороны, мадемуазель Поле, а с другой – мадемуазель Скюдери.

– Ну-с, – сказал коадъютор, – а я позволю себе не согласиться с мнением господина Скюдери. Я нахожу, напротив, что Вуатюр – поэт, но при этом только поэт. Политические идеи ему совершенно несвойственны.

– Итак?.. – шепотом спросил Атос.

– Завтра, – быстро ответил Арамис.

– В котором часу?

– В шесть.

– Где?

– В Сен-Мандэ.

– Кто вам сказал?

– Граф Рошфор.

Тут к ним подошел кто-то из гостей.

– А философские идеи? – сказал Арамис. – Их тоже нет у бедного Вуатюра. Я совершенно согласен с господином коадъютором: Вуатюр – чистый поэт.

– Да, в этом отношении он, конечно, замечателен, – заметил Менаж, – но потомство, воздавая ему должное, поставит ему в упрек излишнюю вольность стиха. Он, сам того не сознавая, убил поэзию.

– Убил! Вот настоящее слово! – воскликнул Скюдери.

– Зато его письма – верх совершенства, – заметила герцогиня де Шеврез.

– О, в этом отношении он вполне заслуживает славы, – согласилась мадемуазель Скюдери.

– Совершенно верно, но только когда он шутит, – сказала мадемуазель Поле. – В серьезном эпистолярном жанре он просто жалок. И согласитесь, что, когда он не груб, он пишет попросту плохо.

– Признайтесь все же хоть в том, что шутки его неподражаемы.

– Да, конечно, – сказал Скюдери, крутя ус. – Я нахожу только, что у него вымученный юмор, а шутки пошловаты. Прочитайте, например, «Письмо карпа к щуке».

– Уж не говоря о том, что лучшие его произведения обязаны своим происхождением отелю Рамбулье, – заметил Менаж. – «Зелида и Альсидалея», например.

– А я, со своей стороны, – сказал Арамис, подходя к кружку и почтительно кланяясь герцогине де Шеврез, которая отвечала ему любезной улыбкой, – а я, со своей стороны, ставлю ему в вину еще то, что он держит себя чересчур свободно с великими мира сего. Он позволил себе слишком бесцеремонно обращаться с принцессой, с маршалом д’Альбре, с господином де Шомбером и даже с самой королевой.

– Как, с королевой! – воскликнул Скюдери и, словно ожидая нападения, выставил вперед правую ногу. – Черт побери, я не знал этого! Каким же образом оказал он неуважение ее величеству?

– Разве вы не знаете его стихотворения «Я думал»?

– Нет, – сказала герцогиня де Шеврез.

– Нет, – сказала мадемуазель Скюдери.

– Нет, – сказала мадемуазель Поле.

– Правда, королева, по всей вероятности, сообщила его очень немногим, – заметил Арамис, – но я получил его из верных рук.

– И вы знаете это стихотворение?

– Кажется, могу припомнить.

– Так прочтите, прочтите! – закричали со всех сторон.

– Вот как было дело, – сказал Арамис. – Однажды Вуатюр катался вдвоем с королевой в коляске по парку Фонтенбло. Он притворился, будто задумался, и сделал это для того, чтобы королева спросила, о чем он думает. Так оно и вышло. «О чем вы думаете, господин де Вуатюр?» – спросила она. Вуатюр улыбнулся, помолчал секунд пять, делая вид, будто импровизирует, и в ответ произнес:

Я думал: почести и славу

Дарует вам сегодня рок,

Вознаграждая вас по праву

За годы скорби и тревог,

Но, может быть, счастливой были

Вы в те года, когда его…

Я не хотел сказать – любили,

Но рифма требует того.

Скюдери, Менаж и мадемуазель Поле пожали плечами.

– Погодите, погодите, – сказал Арамис. – В стихотворении три строфы.

– Или, вернее, три куплета, – заметила мадемуазель Скюдери. – Это просто песенка.

Арамис продолжал:

Я думал: резвый Купидон,

Когда-то ваш соратник смелый,

Сложив оружье, принужден

Покинуть здешние пределы,