Ворон. Волки Одина - Джайлс Кристиан

– Это ты так думаешь. Потому что ты – язычник, Ворон, и душа твоя черна.

Базар редел, торговцы убирали товары, люди торопились домой. По ночам в городе было небезопасно. Солдаты, которые раньше обходили город с дозором, теперь охраняли Папу на Латеранском холме.

– А сюда нам зачем? – спросил Эгфрит, резко останавливаясь и обводя рукой вокруг.

Мы стояли на Форуме – площади между Палатином и Капитолием. В ушах звенело от стука молотков и лязга зубил: кто-то строил из руин дома-крепости – обозревать город и высматривать врагов. Одни строители, с ног до головы покрытые белой каменной пылью и оттого похожие на мертвецов, перекрикивались и спорили внизу. Другие взбирались вверх и спускались по деревянным подмостям, торчащим вокруг полупостроенных башен, словно гигантские ребра. Среди древних глыб носились мальчишки. Собаки дрались за объедки. Потаскухи терпеливо ждали, когда мужчины закончат работу. Пахло потом и навозом. Обточенные камни подвозили на повозках, запряженных волами.

– Думал, тебе здесь понравится, – ответил я, подмигивая. – Смотри, церквей сколько… – По краю площади стояли древние храмы, превращенные в христианские церкви. – Здесь, похоже, строят себе дома богачи. Река рядом, но не слишком – не затопит, если разольется, и от Папы далеко – можно делать все, что вздумается. Да гляди-ка, высоченные какие строят, и плевать им на всех оттуда.

Эгфриту пришлось признать, что на Форум мы пришли не зря, хотя в конце концов не мы нашли Красного Плаща, а он нас. Точнее, его люди. Мы подошли к толстяку, торговавшему фигами в меду, которых не стоит есть помногу зараз, если не хочешь весь день торчать над кадкой. Торговец говорил по-английски и понял, что я отрежу ему яйца и выброшу их собакам, если он не скажет нам то, что мы хотим знать. Эгфрит тут же меня отругал, не обращая внимания на мои угрозы, но мне было все равно, я слишком устал, ноги ныли – я и не думал, что будет так трудно найти человека, которого видели тысячи. Тут рядом с нами возник мальчишка с лицом, похожим на крысиную мордочку, а позади него – пять вооруженных воинов, и я вспомнил, что стоило мне схватить торговца фигами за жирную шею, как малец куда-то сорвался.

Толстяк заголосил, испуганно тыча пальцем в мою сторону, будто я тролль двухголовый. Солдаты окружили нас с Эгфритом – правда, копья не наставили.

– Можно подумать, я ему яйца отрезал, – проворчал я.

Вой и полные ужаса глаза толстяка вызывали у меня отвращение – иногда я забывал о своем кровавом глазе и о том, как он действует на других.

– Они хотят знать, зачем вам господин Гвидо, – сказал продавец фиг.

«Вот, значит, как его зовут», – подумал я. На самом деле Красного Плаща звали по-другому, но тогда мы этого не знали.

– Спроси у этих червивозадых пердюков с кислыми рожами, как ответить на призыв господина Гвидо сразиться с тремя трусливыми болванами, если его днем с огнем не сыщешь, – велел я толстяку.

Он выпучил на меня глаза, однако вопрос задал. К удивлению Эгфрита, да и моему тоже, один из солдат улыбнулся. Тогда я пожал плечами и передал им остальные слова Сигурда.

На пристань мы вернулись уже в сумерках. Нас ждали. У кораблей собрались все, пришла даже Кинетрит со Сколлом, который стал такой же частью братства, как и те, кто принес клятву во Франкии. Я поймал взгляд Сигурда и кивнул, сообщая, что вызов принят. Глаза его сверкнули, и он кивнул в ответ. На пристани было тихо: не зазывали в свои объятия потаскухи, никто не торговал жаренной в оливковом масле свининой, грибами с чесноком, хлебом. Не было ни точильщиков ножей, ни кожевников, ни мальчишек, таскающих бурдюки с вином с другого берега, – только воины со «Змея», «Фьорд-Элька», «Коня бурунов» и «Морской стрелы». Все окружили ярла, который возвышался в центре, как умбон на щите: золотые волосы заплетены в две толстые косы, зеленый плащ на могучем плече заколот брошью с волчьей головой, на поясе отцовский меч. Воинственный настрой ощущался в воздухе так же явно, как дым, какой бывает, если в костер бросить зеленые листья.

– Кого бы ни выставил Красный Плащ, любой из вас будет ему ровней. – Голос Сигурда ревел, как бурный речной поток. – Каждый из вас – победитель, умеющий сражаться любым оружием. Но я согласен с годи – в этом деле нужно большее, чем искусное владение копьем или мечом. Всем известно, что нить судьбы прядут норны. Поэтому выбирать не мне.

При этих словах лицо Свейна вытянулось – он, как никто другой, хотел сразиться на арене и не сомневался, что его выберут. Синелицый Велунд и датчанин Ингвар встали поближе к Сигурду – тоже хотели сразиться и заслужить себе место среди волков.

– Избранных назовет Асгот, – продолжал Сигурд, медленно обводя собравшихся взглядом. – Он раскинул руны, и мы поступим так, как они велят.

Ярл отступил на шаг, а вперед вышел Асгот с пятью крошечными мышиными черепами в засаленной седой бороде.

– Все решит бог войны, – объявил он; желтые глаза его безостановочно рыскали по лицам. – И уж поверьте, не ошибется. – Годи указал крючковатым пальцем на серебрящийся в лунном свете Тибр. – На том берегу, к северо-востоку от каменного воина, есть руины, поросшие шиповником. Там, на самом высоком дереве, я подвесил мешок. Пусть каждый, кто хочет сразиться на арене, положит в него до рассвета свою вещицу, только внутрь не заглядывать.

– Какую вещицу, Асгот? – спросил датчанин Бейнир, почесывая бороду.

– Такую, которая была с вами все это время, – ответил годи, прищурив один глаз, – и сохранила ваш запах. Амулет, который вы узнаете, даже если вам выколют глаза и отрубят руки. – В толпе начали перешептываться. – А поутру бог войны поможет нам выбрать, кого послать на бой.

Воины закивали и принялись обсуждать его слова, стараясь говорить потише, – негоже шуметь, когда знаешь, что ракушки на доске твоей судьбы двигает сам ас. Боги жестоки, и кричать в их присутствии будет только храбрец или глупец.

Из толпы выступил Улаф, высоко подняв два бурдюка с вином, словно трофей, добытый в тяжелом бою.

– Похоже, мы сегодня засидимся, так почему бы заодно винца не испить, а?

Дружные возгласы одобрения были ему ответом – ясно, что против доброй пирушки боги возражать не станут. Всю ночь мы бражничали, ведь скоро на глазах у тысяч людей трое воинов братства побьют римских чемпионов. Впереди ждала сверкающая слава, и освещаемые ее блеском норны пряли нити наших судеб.

Бурдюки переходили по кругу, и к нам вновь осмелились подойти торговцы едой, потаскухи и мальчишки с элем. Они сновали туда-сюда, как назойливые блохи, пока Бирньольф не швырнул одного в реку и его не унесло течением. После остальные нам не докучали – по крайней мере некоторое время.

Я объяснил уэссекцам, что делать, если они хотят выйти на арену.

– Мне не нужно сражаться с каким-то огромным черным ублюдком, чтоб доказать, что я отличаю один конец меча от другого, – сказал Бальдред, прикладываясь к бурдюку.

Краснорожий Виглаф кивнул, задумчиво ковыряя в носу.