Завещание мессера Марко - Валентин Пронин

– Желаю вам долголетнего счастья, дева, подобная утреннему лотосу. – Он смотрел на нее почтительно, но, может быть, в глазах его мелькнуло знакомое и желанное ей тепло.

Кукачи-хатун еще раз поклонилась и пошла к двери. Вдруг она уронила янтарные четки и, закрыв лицо руками, заплакала. Евнухи засуетились, заохали, подхватили ее и унесли.

Осталась только тонкая китаянка – морской загар еще не сошел с ее рук. Она подняла подарок венецианцев и тихо удалилась маленькими осторожными шажками.

Скуластое лицо хана Гайхату приняло брюзгливое выражение. Он недовольно поморщился, но потом с усмешкой пожал плечами и поманил своего визиря – тучного моложавого перса с подстриженными усами и голым подбородком. Перс торжественно держал пухлыми пальцами золотые охранные пайцзы. На двух были изображения кречетов, на третьей – лев, а на четвертой надпись, которую визирь громко прочитал, искажая и растягивая слова монгольского приказа:

– Властью вечного неба имя хана должно почитаться и восславляться на многие годы, и каждый, кто не будет повиноваться, подлежит казни, а его имущество конфискации, и, сверх того, этим трем послам следует оказывать почет и всяческие услуги во всех землях и странах, как если бы это был сам хан, и они освобождаются от всяких платежей, и им следует давать лошадей и столько проводников, сколько потребуется.

Венецианцы остались в Тавризе. Оказалось, что уехать отсюда не так просто. Добраться к портам Сирии невозможно, ими владел пока египетский султан, а между завоеванной татарами Персией и мамелюкским Египтом постоянно происходили военные раздоры.

В самой Персии то в одном, то в другом месте вспыхивали мятежи. Монгольские нойоны и тюркские беки то объединялись, то, враждуя между собой, выдвигали своих претендентов на престол. Народ, придавленный гнетом завоевателей и продавшихся им персидских князей, бедствовал и, бросая дома и пашни, прятался в диких горах.

На Кавказе хан Газан с сильным войском не собирался никому уступать. Кругом кипела война, и золотые пайцзы Гайхату казались ненадежными.

Прошло полгода. Однажды вечером в одной из отдаленных комнат большого дома, предоставленного купцам Поло по приказанию хана, за низеньким столиком сидели Никколо, Маффео и Марко и занимались странным делом.

Перед ними, сверкая гранями при свете двух медных ламп, лежала груда драгоценных камней огромной цены. Тут были рубины и алмазы, купленные еще на Памире, сапфиры и смарагды, накопленные за долгую службу у великого хана, цейлонские и индийские рубины и камни, приобретенные на базарах Аравии и Ормуза. И эти драгоценности купцы собственноручно зашивали в грязные, отвратительные лохмотья, скомканные у них на коленях.

Дверь в комнату охранял молчаливый приземистый татарин – слуга Марко, окрещенный им и названный Петром.

Продолжая работать иглой, Никколо говорил:

– Я думаю, для отвода глаз надо нагрузить пару верблюдов самыми дешевыми тканями.

– Пару – много, – возразил Маффео. – Как бы не показалась подозрительной бедность нашей одежды…

– И все же надо взять с собой кое-какой товар, чтобы не казаться уж совсем нищими, – подумав, сказал Марко.

– Ладно, прикинем еще… – Сказанное купцами было таинственно, странно и непонятно. Занятие их тоже казалось подозрительным. Никколо достал из мешочка, висевшего на груди, старинную печать с гербом: три галки на серебряной полосе. Купцы, вздыхая, смотрели на свой герб и вспоминали Венецию.

– Ничего, – усмехнулся Маффео, – галкам остался последний перелет.

– Опасный перелет… – отозвался Никколо, пряча печать.

Тихим прохладным утром, еще до восхода солнца, верблюжьи караваны начали свое шествие во все стороны света витиевато-извилистыми, древними и зыбкими, упорно проторяемыми путями. Один из них направлялся на север, к горам седого Кавказа.

Погонщики медленно шли вдоль длинного ряда верблюдов, связанных волосяными веревками за хвосты и ноздри. Тучные персидские купцы покачивались на горбах, опустив на лицо широкий конец тюрбана. Паломники, дервиши и другие присоединившиеся к каравану путники шагали пешком или сидели на спинах маленьких терпеливых осликов. Три десятка всадников с копьями и тугими тюркскими луками охраняли купцов и их достояние.

Венецианцы, одетые в грубые пыльные лохмотья, ехали на ослах. Рядом шли верный Петр и другой татарин – слуга Никколо.

Солнце вставало из-за моря, называемого Гилянским или Абескунским. Звенели бубенцы, ревели ослы и верблюды, погонщики тянули унылую, с гортанными переливами песню. Это были знакомые Марко, но, может быть, последние звуки на дорогах Востока.