Выживший. Роман о мести - Майкл Панке

Удача изменила путникам только на берегах реки Арканзас. Они только что подстрелили бизона и собрались его освежевать, как вдруг с вершины одинокого холма на них ринулись конники – два десятка индейцев из племени пауни. На голой равнине спрятаться негде: ни деревьев, ни скал. Бежать бесполезно, конные индейцы нагонят пешую жертву без труда. Гринсток, бездумно схватившись за ружье, прицелился и выстрелил – под одним из преследователей упала лошадь. Сам Гринсток через миг уже лежал мертвым, с тремя стрелами в груди, еще одна стрела угодила Глассу в бедро.

Гласс даже не думал вскидывать винтовку, а лишь завороженно, как во сне, глядел на девятнадцать всадников, несущихся к нему во весь опор. Перед глазами мелькнула боевая раскраска на груди переднего коня и черные волосы на фоне неба – и на голову Гласса обрушился каменный набалдашник индейского жезла.

Хью Гласс очнулся в деревне индейцев пауни, привязанный за шею к врытому в землю столбу. Запястья и щиколотки крепко стягивала веревка, свободными оставались только кисти рук. Вокруг, возбужденно перешептываясь, толпились индейские дети.

К Глассу приблизился старый вождь с жестким гребнем волос и внимательно оглядел пленника – не так уж много бледнолицых он видел в жизни. Вождь, известный под именем Скачущий Бизон, что-то сказал, и собравшиеся пауни разразились ликующими воплями. Гласс огляделся: он лежал посреди деревни на краю большого круга, в центре которого уже поставили поленницу для костра – из-за нее-то, видимо, и радовались индейцы. Какая-то старуха прикрикнула на детей, те разбежались. Взрослые принялись готовить ритуальное сожжение.

Гласс, оставшись в одиночестве, попытался оценить шансы. В глазах еще двоилось от удара, четко разглядеть предметы он мог только прищурившись или вовсе закрыв один глаз. Стрелу из ноги индейцы вытащили; наконечник вошел неглубоко, однако задумай Гласс сбежать – даже такая рана будет помехой. Стало быть, он все равно что слеп и почти не может ходить, не то что бегать.

Похлопав себя по груди, Хью обнаружил, что в нагрудном кармане рубахи чудом сохранилась баночка киновари – один из трофеев, захваченных при бегстве из Кампече. Гласс перекатился на бок, чтобы закрыться от лишних взглядов, плюнул в порошок киновари и растер кашицу пальцем. Получившейся краской он натер лицо и шею, тщательно замазав всю кожу от лба до самого ворота рубахи, затем толстым слоем густой краски покрыл ладонь. Баночку он закопал в песок под тем местом, где лежал, а сам перевернулся на живот и уткнул лицо в сгиб руки, закрываясь от зевак.

Так он пролежал до самого вечера, прислушиваясь к суете вокруг поленницы, где готовили его казнь. Наконец лагерь покрыла тьма, а в центре круга, освещая деревенскую площадь, запылал гигантский костер.

Гласс и сам толком не понимал, зачем затеял возню с краской: то ли ради пустого прощального жеста, то ли в надежде на дикарские суеверия, о которых раньше слыхал. Как бы то ни было, усилия оказались не напрасны: киноварь спасла Глассу жизнь.

Когда пришло время вести жертву к костру, двое индейских воинов и вождь обнаружили пленника лежащим на земле, лицом вниз, и приняли это за знак слабости. Скачущий Бизон перерезал веревку вокруг шеи Гласса, и воины наклонились было подхватить его под локти и поднять, как вдруг Хью, не обращая внимания на рану в бедре, вскочил на ноги – лицом к вождю, воинам и всему племени.

Индейцы в ужасе замерли: лицо пленника было кроваво-алым, будто с него содрали кожу, белки глаз в свете костра горели серебром, как лунный диск. Многие раньше не видели бледнолицых, тем более с бородой, и в их глазах пришелец походил на чудовищного зверя из мира духов. Ближайшего воина Гласс ударил пятерней в грудь, так что на коже остался кровавый отпечаток. Толпа ахнула.

Повисла тишина: Гласс смотрел на племя, племя в ужасе не сводило глаз с пришельца. Такого успеха Гласс не ожидал и теперь лихорадочно соображал, что делать дальше: если вдруг кто-то из индейцев опомнится, беды не миновать. Наконец он решил, что громкий голос – лучшее средство для устрашения публики, и принялся выкрикивать первое, что пришло на ум:

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…

Вождь Скачущий Бизон смотрел на чужака в полном смятении. Бледнолицых он раньше встречал, но нынешний им не чета: то ли шаман, то ли злой дух, да и распев у него такой, что повергает все племя в транс.

– Ибо Твое есть царство и сила, и слава во веки. Аминь.

Бледнолицый наконец замолк и теперь стоял перед толпой, тяжело дыша. Скачущий Бизон оглядел толпу. Индейцы переводили глаза с вождя на безумного духа и обратно, во взглядах читалось осуждение: зачем он привел чужака в племя, что теперь с ними будет?..

Скачущий Бизон понимал, что настрой толпы надо переломить, причем срочно. Подойдя к чужаку вплотную, он снял с себя ожерелье, на котором болталась пара орлиных лап, повесил его на шею Глассу и вопросительно заглянул опасному пришельцу в глаза.

Гласс окинул взглядом площадь: в середине, рядом с костром, стояли в ряд четыре низких сиденья – почетные места для зрителей несостоявшегося ритуального сожжения. Он дохромал до них и сел. Скачущий Бизон отдал короткий приказ, две женщины поспешили за едой и питьем. Второе указание он отдал воину с отпечатком алой пятерни на груди – тот бросился прочь, вернулся с кентуккской винтовкой и положил ее к ногам Гласса.

Там, на равнинах между рекой Арканзас и берегами Платте, Гласс прожил с племенем пауни почти год. Скачущий Бизон, вначале сдержанный и молчаливый, вскоре принял его в семью как сына. За год жизни с индейцами Гласс успел изрядно освоить науку выживания в диких местах, которую начал постигать еще во время бегства из Кампече.

К 1821 году на равнинах между Арканзасом и Платте стали появляться белые путешественники. Тем летом Гласс с охотничьим отрядом в десяток индейцев наткнулся на повозку с двумя бледнолицыми. Велев индейцам подождать, он медленно поехал вперед. Путники оказались посланцами Уильяма Кларка – государственного уполномоченного по делам с индейцами. Кларк приглашал вождей окрестных племен в Сент-Луис, в подтверждение добрых намерений повозка была набита подарками – одеялами, швейными иглами, ножами и чугунными котлами.

Спустя три недели Гласс вместе со Скачущим Бизоном прибыл в Сент-Луис.

Сент-Луис служил границей между двумя мирами, притягивающими Хью Гласса. На востоке маячила прежняя цивилизованная жизнь: Элизабет и ее семья, моряцкая профессия, весь прошлый опыт. С запада манили неизведанные земли, совершеннейшая свобода, новые начинания. Отправив три письма в Филадельфию – адресованные Элизабет, ее матери и компании «Росторн и сыновья», – Гласс устроился конторским служащим в судоходную компанию на Миссисипи и принялся ждать ответов.

Ожидание затянулось надолго. Наконец в начале марта 1822 года пришло письмо от брата. Тот извещал о смерти матери – она пережила отца едва ли на месяц.

Новости этим не кончились. «Еще должен с сожалением сообщить, что твоя возлюбленная Элизабет тоже умерла. В январе она слегла с лихорадкой, и, хотя Элизабет изо всех сил сопротивлялась болезни, ей не суждено было выздороветь». Гласс, побледнев, рухнул в кресло, к горлу подкатил комок. «Надеюсь, тебе утешительно будет знать, что ее похоронили рядом с мамой. Элизабет оставалась тебе верна, даже когда мы все смирились с мыслью, что ты погиб».