Последние из Валуа - Анри де Кок

Трое мужчин в черном подняли кружки, тогда как державшиеся немного поодаль и весьма обиженные тем, что им приходится выслушивать чужеземную речь – а разговор путников происходил на итальянском, – с любопытством наблюдали за ними…

Деревню тем временем окутала непроглядная тьма.

– В дорогу! – промолвил Луиджи, вставая из-за стола.

И, помахав на прощание хозяевам «Серебряного льва», добавил по-французски:

– До свидания, добрые люди, и да хранит вас Бог от барона дез Адре! Хранит так, как он должен хранить кое-кого от Тофаны! – закончил он на родном языке.

Поднималась полная луна. Наши пятеро путников галопом скакали по широкой дороге, освещенной, как при полуденном солнце. Еще несколько минут – и они оказались бы в Шатеньерском лесу, за которым и находился замок Ла Мюр. Возглавлял группу Луиджи, или – почему бы нам сейчас же не указать его имя и титул? – маркиз Луиджи Альбрицци.

Путешественники выехали не прилегавшую к лесу лужайку. Шум галопа лошадей, еще минуту назад столь звучный на торной дороге, среди клевера и эспарцетов звучал уже не столь громко.

Внезапно маркиз остановился.

– Прислушайтесь-ка, господа, – сказал он, жестом предложив товарищам и слугам последовать его примеру, – по-моему, я слышал…

– Вот так вот! – промолвил Скарпаньино.

Ответом маркизу стали рыдания, доносившиеся с края леса.

– Я не ошибся, – проговорил последний, – там кто-то плачет. Наверное, какой-нибудь заблудившийся ребенок! Пойдемте посмотрим.

То плакал не ребенок, а мужчина, пожилой крестьянин, сидевший в траве, рядом с кустами, и прижимавший к груди неподвижное тело молодой козочки, прекрасной серенькой козочки.

И таким было горе старика, что даже появление всадников никак на него не подействовало.

– Моя Ниетта! – бормотал он, ежесекундно прерывая свою фразу сокрушенными всхлипами, которые так взволновали господина Луиджи Альбрицци. – Моя Ниетта, возможно ли, чтобы ты умирала вот так! Но что же с тобой такое? От чего ты страдаешь? Вероятно, съела какой-нибудь сорнячок, бедная моя лакомка, но ведь такое с тобой случалось уже сотню раз, и ты же не умерла от этого!.. Открой же глаза, Ниетта! Поднимайся! Поговори со мной хоть немного! Ты же знаешь, как больно мне думать о том, что я тебя теряю, тебя, которую я взрастил, тебя, которую я люблю, как своих внуков! И потом, я же совсем не богат, если помнишь!.. Как я буду жить без твоего молока… твоего чудесного молока!.. Ниетта, моя Ниетта, если ты умрешь, я уже не смогу взрастить другую, так как уже слишком стар… и тогда я умру от голода!

Те, что смеются над всем, так как ни над чем не плачут, поднимут на смех и отчаяние отца Фаго – а это был именно он, декан Сен-Лорана, – который оплакивал так внезапную кончину своей козочки.

Те же, что уважают любое горе – и в особенности то, что исходит от человека пожилого, – смеяться не станут.

Луиджи Альбрицци был из числа последних.

– Бедняга! – сказал он. – Вы не могли бы, доктор, посмотреть, нельзя ли как-то спасти его козу?

Доктором был тот человек в черном, которого звали Зигомалой.

Ничего не ответив, он незамедлительно спрыгнул с лошади, отстегнул от пояса небольшой фонарик, зажег его и, направив свет на морду животного, другой рукой приподнял веко козы, словно то было человеческое веко.

– Пустяки, – произнес он. – В Эрзеруме, в стадах паши, мне часто доводилось видеть животных, готовых испустить дух по той же причине… И, говоря «испустить дух», я, возможно, ошибаюсь… так как никто еще не доказал, что у животных нет души… Пьетро, друг мой, подержите, пожалуйста, фонарик!

Один из слуг соскочил на землю. Доктор продолжал, вытащив из седельного кармана сумочку с инструментами врача:

– Коза – животное, главным образом, нервное и кровяное, которое требует соответствующего обращения… Позвольте мне, милый человек, и перестаньте плакать. Клянусь пророком, вам следует сохранить эти капли воды, которые зовутся слезами, для более серьезных случаев… Впрочем, мне известно, что, старея, слезные железы ослабевают, и вы уже не можете управлять ими так, как в двадцать лет… Ну вот, посмотрите на вашу козочку: она дышит уже гораздо лучше. Она просто задыхалась, вот и все. Через пару минут ваша Ниетта будет уже в состоянии следовать за вами, пощипывая, как и раньше, травку.

И правда – уколотая в шею, за ухом, острым концом ланцета, мадемуазель Ниетта, по сероватой шерстке которой тонкой струйкой стекала кровь, похоже, возвращалась к жизни. Она пошевелила хвостом, ногами и даже – хотя мы и не уверены – издала слабое блеяние.

Что до отца Фаго, то тот, переводя взгляд с козочки на каждого из остановившихся перед ним людей в маске – как тех, что спешились, так и тех, что остались в седле, – бормотал:

– Ах, мои добрые сеньоры, мои добрые сеньоры, Господь, несомненно, благословит вас за то, что вы сжалились над стариком и его животным!

– Да услышит Бог ваши слова, милый человек! Его благословение нам не помешает. А пока же возьмите вот это и помолитесь за нас сами.

С этими словами Луиджи Альбрицци протянул отцу Фаго золотую монету.

Но тот, покачав головой, воскликнул:

– Нет-нет, я и так вам слишком обязан. Мне больше ничего от вас не нужно.

Повернувшись к Скарпаньино, маркиз заметил:

– А наши-то крестьяне менее бескорыстны!

– Вот уж действительно, – отвечал Скарпаньино, – уже для того стоило приехать во Францию, чтобы увидеть, как бедняки отказываются от золотых монет!

Доктор и слуга вернулись в седло.

– Полноте, милый человек, – настаивал Луиджи, – возьмите! Если это будет и не для вас, то для ваших детей.

– Нет, – ответил отец Фаго твердым тоном. – Вы и так оказали мне неоценимую услугу, так что это мне…

И, словно на него вдруг снизошло вдохновение, старик вскочил на ноги так живо, как ему только позволяли его годы.

– Позвольте полюбопытствовать, господа, куда это вы направляетесь?

– Хе-хе! – ухмыльнулся Скарпаньино. – Вопрос столь же неожиданный, сколь и необычный! Да туда, куда сердце подскажет, мой старый друг! Но вас-то это почему интересует?

– Прошу вас, ответьте. Возможно, и я, каким бы жалким ни казался, смогу вам помочь! Куда вы едете?

– В замок Ла Мюр, – промолвил Луиджи.

– В замок… Так вы, вероятно, друзья барона де Ла Мюра будете? Едете издалека на свадьбу его дочери?

– На свадьбу нас не приглашали, но мы действительно едем к барону, и с дружескими намерениями. И мы не сомневаемся, что он примет нас самым сердечным образом.

– Ну так слушайте! Когда я говорил, что даже песчинка иногда может оказаться полезной… Вот что: не стоит вам ехать в Ла Мюр, господа! Поворачивайте назад, и скорее, скорее!