Последние из Валуа - Анри де Кок

Часовня Ла Мюра, находившаяся между подсобными строениями замка, стояла у оврагов, противоположных тем, в которые сейчас сбрасывали людей.

Не далее как в воскресенье, слушая мессу, Тартаро указал одному из своих товарищей на то, что решетка подвального окна едва держится в гнездах, на что его друг – его звали Лербур – ответил:

– Хе-хе! Вот как-нибудь ночью, когда будет желание вылететь из этой клетки, мы и посмотрим, держится она или нет!

Бедняга Лербур! Из клетки-то он вылетел, вот только самым досадным образом! «Надо бы на нее взглянуть поближе, на эту решетку», – сказал себе Тартаро. И он направился к часовне.

Внутри стояла такая темень, что гасконцу, который к тому же ориентировался в этом святом месте не так хорошо, как в помещениях охраны, приходилось передвигаться практически на ощупь. Внезапно он остановился…

Тоненькая полоска лунного света осветила кафедру, у подножия которой он вдруг заметил некую белую фигуру, загораживающую ему проход. «Должно быть, призрак убитого кастеляна», – подумал Тартаро и перекрестился.

Но белая фигура не двигалась, и солдат – в этот час живых он боялся куда больше, чем мертвых – решил подойти ближе.

– Если вы не совсем бездушны, то не убьете меня! – произнес умоляющий голос.

Душа у Тартаро была, и душа прекрасная, да и желания убивать гасконец не испытывал, он вообще ненавидел убивать. К тому же и голос показался ему знакомым.

– Кто вы? – спросил он.

– А! – ответило невидимое существо громче и с оттенком радости. – Так это ты, Тартаро?

– Да, это я, Тартаро… а вы… вы…

– Альбер Брион.

– Мой маленький друг, господин Альбер Брион, паж мадемуазель!.. Так вам тоже удалось спастись? О, как я рад! А я весь вечер страшно беспокоился о вас, и если б только мог, то… Однако что это у вас на руках?

В окно часовни пробился свет взошедшей луны, и Тартаро разобрал наконец, что было тем белым предметом, которым бросился ему в глаза минуту назад.

– О, небо! – воскликнул гасконец. – Да это женщина!

– Да, – ответил Альбер, – и посмотри, кто она.

Тартаро наклонился.

– Мадемуазель Бланш! – пробормотал он. – Боже милосердный! Мадемуазель Бланш! Мертвая!

– Нет, нет, она еще не умерла! Я слышал биение ее сердца… И, раз уж ты здесь, мой славный Тартаро, ты ведь мне поможешь? Если бы ты знал, скольких трудов мне стоило спуститься сюда с нашей дорогой госпожой! Как я проклинал себя за бессилие! Ведь я тоже ранен, и едва могу идти. Но ты, Тартаро, ты ведь такой сильный… ты ведь понесешь мадемуазель Бланш, не так ли?

– Конечно, но куда?

– Прочь из замка, и как можно скорее!

– Да-да, охотно… но знаете ли вы безопасный выход, господин Альбер?

– Знаю, знаю! О, какое счастье, что ты пришел сюда! Без твоей помощи я, вероятно, ничего не смог бы сделать! Вот, держи, неси ее… осторожнее, ради бога!.. Она еще жива… а если и умрет, то хоть будет погребена как следует… Но она не умрет, не должна умереть… Там, в зале, лежат трупы баронессы и многих других, погибших у меня на глазах от рук солдат… Но что с господином бароном? Господином Филиппом? Господином Этьеном? Господином Полем? Их тоже убили?

Тартаро печально покачал головой.

– Нет еще, – сказал он, – но им не избежать смерти.

– О, мои бедные господа! Все мертвы! Все! Но поговорим о них позднее, сейчас мы должны думать только о ней! Пойдем!

Прижав тело Бланш к груди, солдат, ведомый пажом, через небольшую потайную дверь, находившуюся за алтарем, прошел в коридор, ведущий в оружейную комнату.

На что надеялся Альбер Брион? Предположим, что с помощью Тартаро ему все-таки удастся выбраться из замка, но не слишком ли самоуверен был паж, когда заявлял, что госпожа Бланш непременно выживет? Запасшись терпением, читатель обязательно получит ответы на эти вопросы.

Теперь же вернемся на платформу донжона, где продолжалась пляска.

Ах! В то время как, поддавшись счастливому вдохновению, гасконец Тартаро направился искать спасения в прибежище Бога, смертельный промысел барона дез Адре медленно, но верно подходил к концу.

На тот момент, когда мы возвращаемся на платформу башни, из многочисленного прежде стада баранов, в живых оставался лишь один – Филипп де Гастин.

После солдат, и не менее отважно – что само собой разумеется! – вниз прыгали вельможи. Сперва – гости и друзья Ла Мюра. Затем – сам барон и его сыновья, или скорее так – барон вместе с сыновьями.

Развязали Поля.

– Позвольте мне умереть вместе с братом, сударь! – воскликнул Этьен, обращаясь к дез Адре.

– Можно! – ответил тот.

– Благодарим вас! – сказали отважные братья и кинулись обнимать отца и Филиппа.

Как мы помним, последний с той минуты, как увидел Бланш павшей под ударом кинжала, направленного ее собственной рукой, был совершенно равнодушен ко всему происходившему.

Барон де Ла Мюр не мог оставаться молчаливым зрителем смерти сыновей – его надежды, его счастья, его гордости!

Он забыл, что у дез Адре вместо сердца – кусок железа, который ничем не смягчишь; забыл, что дез Адре, мстя ему, старается сделать эту месть как можно более ужасной и ни за что от нее не откажется.

– Дез Адре! – крикнул он. – Дез Адре, пощади! Не меня, но моих сыновей! Ты убил мою жену, дочь, я прощу тебе их смерть… слышишь – прощу, если пощадишь моих сыновей! Мой замок, все, что имею, отдаю тебе беспрекословно… отдаю и мою честь, только не убивай моих сыновей!.. Я буду твоим лакеем, твоим рабом, твоей собакой… Ты будешь толкать меня ногой – и я ее облобызаю; ты плюнешь мне в лицо – я улыбнусь!.. Не приятнее ли тебе будет мучить меня в течение нескольких лет, чем убить сразу?.. О, пощади моих сыновей… ради всего, что тебе дорого на земле, и ради того, что ожидает тебя на небесах!

Старик опустился на колени.

– Хе-хе! – рассмеялся дез Адре. – Надменный барон де Ла Мюр хочет быть моим рабом!

– Отец! – сказал Этьен. – Горе лишило вас рассудка: вы же знаете, что мы не станем откупиться от смерти такой ценой!

– Встаньте, отец! – воскликнул Поль. – Разве вы не видите, что только усиливаете торжество этого зверя?

– Молчите, молчите! – бормотал несчастный Ла Мюр.

– Да, барон, – начал дез Адре. – Они правы, прося вас не унижаться даром! Я не столь глуп, чтобы верить таким комедиям… Да если б вы и действительно были моей собакой, то весьма дурной… Обнимитесь еще раз и покажите ваше искусство в кувыркании!

Господин де Ла Мюр встал со стоном, раздирающим душу.

Руки его соединились с руками сыновей.