Россия и мир в XXI веке - Дмитрий Тренин

Отказ от идеологии не означает отказа от ценностей. В 1990-е годы Россия и ее внешняя политика официально восприняли многие современные европейские ценности, включая свободу и права человека, демократию, рыночную экономику, правовое государство, примат международного права, отказ от силы как средства решения международных споров и т. д. Эти ценности закреплены в действующей Конституции Российской Федерации. Опираясь на эти ценности и выстроенные на них национальные интересы, Россия провозгласила прагматичную внешнюю политику.

В 2010-е годы ситуация существенно изменилась. Европейские ценности не были полностью отвергнуты, но их заметно потеснили ценности национальные. Приоритет получили российские традиции – политические (самодержавие), общественные (коллективизм) и культурные (православие). При этом национальные интересы трансформировались в интересы прежде всего государственные, государством определяемые. Учитывая распределение реального влияния в государстве как в системе, речь в действительности может идти о сохранении существующего «строя», политического режима и связанных с ними отношений собственности как высшей ценности[119].

Ситуация требует серьезного переосмысления. Страна не сможет развиваться, если будет опираться на ценности, тормозящие развитие или препятствующие ему. Россия не сможет быть достаточно эффективной и влиятельной во внешней политике, если ее ценности не будут привлекательны для ее партнеров. России незачем пытаться выступать в качестве революционной силы. С ее опытом ей больше с руки оппонировать различным революционным веяниям. Однако и консерватизм, если он больше похож на архаику, ей вряд ли подойдет. Внутреннюю и внешнюю повестки дня может объединить ценность справедливости, основанной на праве. Иными словами, правовое государство внутри страны и международное право на мировой арене.

Такой подход означает максимально возможное закрытие «зазора» между правом и справедливостью. Он требует, с одной стороны, отказа от любимой в России целесообразности как оправдания для тех или иных действий, а с другой – постоянного совершенствования правовой системы внутри страны и активной позиции в вопросах реформы международного права. Активная позиция не исключает умеренного и оттого здорового консерватизма. Она исключает лишь глухую оборону и апелляцию к устоявшимся нормам и традициям как к неизменным величинам.

Хорошо известно, что самое слабое место в российской правовой системе – правоприменение. То же самое можно сказать о международном праве – с той лишь разницей, что последнее в отсутствие глобального суверена носит договорный характер. Для того чтобы российская позиция по вопросам международного права воспринималась в мире с доверием, необходимо, чтобы сама Россия в своей внешней политике максимально возможно соответствовала тем принципам, которые она провозглашает. Нельзя, например, оправдывать собственные действия тем, что другие страны в сходных ситуациях поступали так же, что Москва в свое время критиковала[120].

Наконец, говоря о соотношении ценностей и интересов, необходимо четко понимать, что безусловным приоритетом для России на всю обозримую перспективу останется сама Россия, благосостояние и развитие ее народа. Большевики в свое время ввергли страну в гражданскую войну, стремясь использовать Россию как запал для мировой революции, которая была их истинной целью. В дальнейшем огромные ресурсы страны были использованы для реализации утопических идей марксистско-ленинского социализма, результатом чего стало сталинское государство. В нынешних условиях критически важно не бросить Россию вновь в топку «борьбы с американским империализмом», за «новый мировой порядок», за «многополярный мир». Дело России – это прежде всего сама Россия.

Постановка России в центр всех рассуждений о внешней политике делает неактуальным традиционный спор о том, какая из голов российского орла главнее: та, которая обращена на запад, или та, что повернута на восток. Мир глобален, сектор обзора внешней политики – все триста шестьдесят градусов. Россия не может интегрироваться иначе, чем в целый мир. Она не может войти в сложившуюся уже Европу, так же как и не может раствориться в Азии. В XXI столетии можно говорить только о глобальной и одновременно национальной России.

Национальная Россия – это Российская Федерация в сегодняшних фактических границах. Россия долго находилась под обаянием исторических задач: собирания земель, освоения Сибири, получения выходов к Балтийскому и Черному морям, покорения Кавказа, цивилизаторской миссии в Туркестане, мечты о Константинополе и черноморских проливах, даже миража «Желтороссии», которую собирались было создать в Маньчжурии и северном Китае. В новейший период примерами этого подхода стали идеи тесного Евразийского союза и «Русского мира». Историческое время для пространственного роста, однако, миновало. В XXI веке главным для России является не приобретение новых территорий, а сбережение и умножение собственного человеческого капитала.

Россия часто поддавалась искушению того, что в советский период называлось интернациональным долгом – шла ли речь об освобождении славян, помощи восставшим пролетариям Европы или афганским революционерам. Платежи по этим «долгам» никогда не окупались. Еще в 1900 году военный министр Куропаткин писал Николаю II: «Даже менее культурные болгары и сербы тотчас отворачивались от России, как только становились на ноги ценой драгоценной русской крови»[121]. Сто лет спустя в Грузии предпочитали говорить о русском колониализме, а не о предотвращении истребления грузин турками и персами благодаря вхождению в 1801 году в состав Российской империи. Огромные потери советских войск (600 000 погибших) при освобождении Польши в 1944–1945 годах оказались полностью перечеркнутыми в сознании современных поляков включением Польши в «социалистический лагерь». Украина после 2014 года уничтожает остатки советского наследия, но не собирается отказываться от территорий, включенных в состав УССР при Ленине (юго-восток), Сталине (запад) и Хрущеве (Крым). И, конечно, не видно никаких признаков благодарности украинцев России за многомиллиардные скидки на поставляемый газ, практиковавшиеся с начала 1990-х по первую половину 2000-х годов.