Однажды на краю времени - Майкл Суэнвик

Двери начали открываться в начале марта, во вторник. Сначала всего несколько – неуверенно мерцающих, созданных на краю предельно допустимого временного диапазона, – и в те немногие двери первых дней исхода вошли не изможденные и умирающие с голоду, а вполне здоровые беженцы, привилегированные ученые и технари, которые создали или сумели украсть приборы, сделавшие побег возможным. Мы принимали их примерно по сотне в неделю, в обстановке относительной секретности и в удачно изолированных местах. Все фиксировали видеокамеры, и наши собственные лучшие специалисты лихорадочно писали, проводили семинары и телеконференции, на которых обсуждались сенсационные сообщения.

Теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что то было благословенное время.

В апреле ворота шлюзов распахнулись во всю ширь. Светящиеся двери открывались повсеместно, выплескивая потоки оборванных, перепуганных беженцев. Их были миллионы, и все они, вплоть до самых маленьких детей, перенесли ужасные, чудовищные жестокости. От историй, которые они рассказывали, любому сделалось бы дурно. Я знаю.

Мы делали все возможное. Устраивали лагеря. Копали ямы под уборные. Раздавали мыло. Все это легло тяжким финансовым бременем на правительство, но куда было деваться? Эти беженцы были нашими потомками. Они в самом прямом смысле были нашими детьми.

Всю весну и все лето поток беженцев только увеличивался. Когда их число по всему миру составило десятки миллионов, власти запаниковали – неужели это будет длиться до бесконечности и нашествие этой людской саранчи увеличит население вдвое, втрое, вчетверо, затопит все земли и уничтожит всю пищу? На какие меры нам придется пойти, чтобы остановить это? Ресурсы планеты уже на пределе. Она не сможет принять еще. А потом, в августе, двери просто захлопнулись. Кто-то там, в будущем, закрыл их раз и навсегда.

Мысль о том, что случилось с теми, кто не успел проскочить, была невыносима.

– Новые отчеты из ожогового отделения, – сказал Шрайвер, откидывая полог палатки.

Шрайвер называл рассказы беженцев страшилками. Он бросил папки мне на стол и наклонился, чтобы заглянуть в вырез моей блузки. Я хмуро поглядела на него, и он отодвинулся на шаг.

– Есть в них что-нибудь полезное?

– Ничего. Но ведь не я же придумал правила. Тебе придется прочитать все отчеты до последнего слова, чтобы ты могла клятвенно подтвердить перед комиссией: там нет ничего такого, о чем они хотят знать.

– Верно.

Я провела сканером по страницам всех папок, а потом сбросила всю стопку в корзину для бумаг. Коснулась большим пальцем клавиши на одной из новых панелей – лучшие приборы системы безопасности были самой первой выгодой, извлеченной из наплыва технарей из будущего, – и сказала:

– Готово.

Затем я сцепила пальцы на затылке и откинулась в кресле. В воздухе пахло брезентом. Временами казалось, что вся вселенная пропахла брезентом.

– Так как у тебя дела?

– Примерно так, как ты ожидала. Все утро беседовал с жертвами.

– Лучше ты, чем я. Я подаю заявление о переводе в управление по печати. Подальше от этих палаток, подальше от лагеря, в какую-нибудь миленькую редакцию, буду писать пресс-релизы и статьи для воскресных журналов. Непыльная работенка, собственный кабинет и полное удовлетворение от осознания, что я, для разнообразия, занимаюсь чем-то хорошим.

– Не выйдет, – сказал Шрайвер. – От всех этих историй чувства просто притупляются. Есть даже специальный термин. Это называется «выгорание». Наступает момент, когда ты начинаешь обвинять жертву в том, что она вынуждает тебя выслушивать все это.

Я поерзала в кресле, словно устраиваясь поудобнее, и грудь обнажилась чуть больше. Шрайвер с присвистом вдохнул. Впрочем, совсем тихо – сам он точно был уверен, что я ничего не заметила. Я сказала:

– Наверное, тебе лучше вернуться к работе.

Шрайвер выдохнул:

– Да-да, я слышу тебя.

Он с несчастным видом поднырнул под полог палатки. Через секунду его улыбающаяся физиономия просунулась обратно.

– Ой, Гинни, чуть не забыл. Хуонг на больничном. Геворкян велела тебе передать, что ты сегодня после обеда будешь вместо нее интервьюировать жертв.

– Ах ты, негодяй!

Он захихикал и исчез.

Я сидела, расспрашивая женщину, лицо которой походило на маску застывшего ужаса. Она отвечала с торопливой готовностью. Все они так отвечали. Это даже пугало. Они были благодарны за все, за любую мелочь. Иногда мне хотелось ударить очередного несчастного по лицу, чтобы просто добиться нормальной человеческой реакции. Только они, наверное, стали бы целовать мне руки за то, что я не сделала ничего хуже.

– Что вам известно об инженерии срединной точки? О насекомых-шпионах? О сублокальных методах?

Я дошла до конца списка, составленного на эту неделю, и на каждом пункте она качала головой.

– Машины Пригожина? Транс-статус СВАТ? Микромонологи? – (Ничего, ничего, ничего.) – Фленария? Инцидент в Толедо? Теория «третьего мученика»? Научно-исследовательская группа «G»?

– Они забрали мою дочь, – сказала она в ответ на последнее. – Они сделали с ней такое…

– Об этом я вас не спрашивала. Если вам что-то известно об их военной организации, их машинах, препаратах, исследовательских технологиях – прекрасно. Но о людях я ничего слышать не хочу.