Серебряная кровь - Рейчел Хартман

– Я ничего не знаю о порфирийских законах, – сказала я. – Так что поверю вам на слово, что бы вы ни сказали.

Ее взгляд немного смягчился.

– Мне кажется, он лишает нас чудесной возможности. Я всегда подозревала, что у нас есть кузены в Южных землях. Я ищу способ обойти его запрет, – тихонько добавила она, неестественно шевеля губами. – Но пока не нашла.

А потом она обернула шею шарфом и слилась с толпой на площади.

Последний итьясаари, Тритон, был певцом. Мне нравились видения с ним: я могла бы слушать его целую вечность. Я знала, что он часто выступает на портовом рынке, выводя мелодии за рядами торговых палаток или присоединяясь к рыбакам, когда те вынимали крабов из ловушек. Я начала приходить на рынок и играть там на флейте. Он держался на расстоянии, но до меня доносился его голос, который вторил моей песне, словно тень. Так мы ходили по кругу, стесняясь и избегая друг друга, пока однажды утром я не заметила его сидящим на краешке фонтана. Он был седым, веснушчатым стариком с неестественно длинным торсом и скрюченными конечностями.

Его глаза были мутными из-за катаракты, но, стоило мне подойти, он поднял взгляд, словно почувствовал мое приближение, и его губы расплылись в прекрасной улыбке. Его тонкие волосы развевались на ветру, как облачка над вершиной горы. Он закрыл свои чешуйчатые глаза, поднял подбородок и взял низкую ноту. Гул толпы стих до еле слышного шепота: люди пихали друг друга локтями, будто знали его пение и ценили его. Не прерывая монотонной ноты, он стал насвистывать мелодию – эфемерную, призрачную, легкую и подрагивающую, словно пламя, что танцует на воде.

Эта техника пришла из Зизибы и называлась синус-пением, или носовой песней. Я читала о ней и спорила с Ормой о том, как ее исполнять, но никогда не слышала своими ушами. Я не знала, что это искусство практикуют в Порфири.

Не с первого раза, но мне все-таки удалось найти способ подыграть его небесной мелодии на своей неуклюжей, приземленной флейте. Вместе мы спели песню о земле и море, а также о смертных, живущих где-то посередине.

Загудела труба, поразив нашу музыку своим медным ножом, и мы остановились посреди ноты. Толпа расступилась, чтобы пропустить большой паланкин, который несли мускулистые юноши. За полупрозрачными белыми шторами я различила трех жрецов Чахона, включая Паулоса Пэнде. Вспомнив о «предписании жреца», упомянутом Флоксией, я инстинктивно отвернулась, чтобы он меня не увидел. Я не хотела, чтобы Тритон попал из-за меня в неприятности.

Носильщики прошли мимо, и рыночная площадь снова загудела, но мой музыкальный партнер успел исчезнуть в лабиринте прилавков и палаток.

Камба все-таки ответила мне. С того дня, когда Пэнде изгнал Джаннулу из сознания Ингара, успело пройти две недели.

Большое спасибо за любопытный зашыфрованный журнал. Как вы наверняка предвидели, Ингар не может перестать о нем думать: он постоянно делает заметки и пытается его перевести. Он хочет с вами встретиться. Приходите сейчас же, пока не стало слишком жарко, и мы посидим у нас в саду.

Квадратный и отрывистый почерк явно принадлежал не Камбе. На секунду я подумала, что записку написал Ингар, но он никак не мог сделать ошибку в слове «зашифрованный» – с его-то языковыми способностями. Все это было очень странно.

Тем не менее я обрадовалась возможности отвлечься. А еще с удивлением осознала, что мне не терпится увидеть Ингара.

Престарелый дворецкий впустил меня в дом Пэрдиксис. Похоже, меня ожидали, значит, по крайней мере, записка была написана с ведома Камбы. Я ожидала ее в полутемном, выцветшем атриуме^[8], где журчал фонтан. Аллегорическая статуя Торговли грозно смотрела в воду: все ее щели и трещины заросли мхом. Длинношеяя и величавая Камба вышла ко мне и торжественно поцеловала в обе щеки, после чего попросила разуться. На пороге за ее спиной маячила маленькая седая женщина в элегантном наряде, изучающая меня проницательными, как у ворона, глазами.

– Моя мать, Амалия Пэрдиксис Лита, – представила ее Камба, сопровождая слова изящным жестом.

Я покопалась в памяти, пытаясь вспомнить, как обращаться к женщине, превосходящей тебя по возрасту, классу и общей порфиристости, но мать Камбы повела себя неожиданно. Она подошла ко мне и поцеловала в обе щеки, а потом взяла в руки мою голову и прижалась губами к моему лбу. Могу лишь представить, насколько ошарашенный у меня был вид – губы женщины расплылись в улыбке.

– Камба рассказала мне, что это вы заговорили с ней на склоне горы в тот страшный день, – сказала старушка по-порфирийски. – Она думала, что уничтожила репутацию дома Пэрдиксис из-за той ядовитой посуды, но вы убедили ее спуститься и объясниться с братьями. Как ее мать, я должна поблагодарить вас за это.

Я недоуменно заморгала, решив, что мои знания порфирийского меня подвели.

Камба взяла меня за руку и увела прочь, сказав:

– Мама, мы будем в саду.

Мы свернули в темный коридор.

– Ядовитая посуда? – спросила я по-гореддийски.

Камба отвела взгляд.

– Я привезла ее из Зизибы. Я тогда в первый раз отправилась в деловую поездку одна. Сделка получилась очень выгодной, но меня это не смутило. Потом мы узнали, что вся посуда была покрыта переливчатым лаком – красивым, но легко растворявшимся под действием жидкости. Из-за этой посуды умер ребенок.

Так вот почему она хотела покончить с собой. Я думала, она стыдилась своей полудраконьей сущности. Узнав, что она неправильно определила свой пол, я решила, что дело в этом, но снова ошиблась.

Я подумала, что одно и то же действие может иметь разные причины. Никогда нельзя строить догадки.

Мы прошли через кабинет, стены которого были заставлены книжными шкафами. Два мальчика примерно такого же возраста, как Абдо, сидели за столом и решали сложные геометрические задачи.

– Местор, Паулос, – проговорила Камба, остановившись у стола, чтобы взглянуть на результат их работы. – Когда закончите теорему Эвдема, можете быть свободны.

– Да, тетя Камба, – протянули они.

– В последнее время я оставила торговлю старшим братьям, – сказала Камба, когда мы вышли из комнаты, и застенчиво улыбнулась. – Теперь я обучаю племянников математике и сама учусь у Паулоса Пэнде.

Мы оказались в ухоженном саду, который представлял собой аккуратный квадрат лужайки, обсаженный темными кедрами, с двумя длинными прямоугольными водоемами по бокам. Холщовый навес слегка трепетал на ветру, а под ним на кованых стульях сидело шестеро человек. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к свету, а потом я узнала Ингара, адвоката Флоксию, крылатую Мизерер, рыночного певца Тритона и улыбающихся близнецов.

– Флоксия нашла способ обойти запрет, – тихонько проговорила Камба. – Нас нельзя обвинить в нечестивости, раз мы не знали, что вы придете.