Квадратный корень из лета - Гарриет Р. Хэпгуд

С ощущением дежавю я взглянула на приборную панель.

– Наша устрица – бензина примерно на пятнадцать миль.

– Тогда за устрицами, – засмеялся дед, включая сигнал.

Для устриц было слишком холодно, поэтому мы ели жареную картошку в бумажных пакетах, облитую уксусом, причем ели в машине, глядя на волны сквозь туман. Ветер превращал море в пену.

Дома дед сразу ушел спать, хотя было всего шесть часов вечера.

– Все эти разговоры чертовски утомляют, – сказал он, звучно поцеловав меня в макушку.

На следующий день я снова сидела за кухонным столом, сражаясь с прилагательными. Грей ерошил мои волосы своей ручищей всякий раз, когда проходил мимо, и ставил тушиться мясо, чтобы составить мне компанию. Мы включили радио на статические помехи и подпевали без музыки. Мы были счастливы.

Тик-так…

Тик…

Так…

От тиканья часов я будто очнулась на чердаке «Книжного амбара» – и отпустила воспоминания. Посвятив улыбку памяти деда, катавшего меня по побережью, я перестала жить прошлым.

Я выложила дневники на полку. «Книжный амбар» – самое подходящее место для секретов Грея. Может, кто-нибудь попытается купить дневники или они бесследно исчезнут сами по себе. Пряча их за книжками в мягких обложках, я вроде бы услышала «мяу» и краем глаза заметила что-то ярко-рыжее, опрометью несущееся через Вселенную.

Время сочилось у меня сквозь пальцы.

Неверная дата в имейте и кот, которого не должно существовать. Капсула времени, которую мы нашли на дереве пять лет назад, и парень, подаривший мне лето. Лучшая подруга из пятидесятых и родной брат из семидесятых. Папа, который то появляется, то исчезает, и мама, которую я никогда не знала.

И Грей. Грей, при мысли о котором мне до сих пор больно. Грей, по которому я всегда буду тосковать. Грей, кого я всегда могу снова найти.

Вот что означает кого-то любить. Вот что означает по кому-то скорбеть. Это немного похоже на черную дыру.

И немного похоже на бесконечность.

Когда я спустилась, Нед ждал меня у письменного стола, листая книгу и пристукивая ногой в такт неслышимому ритму. Он сфотографировал меня, когда я подходила. Его лицо за фотоаппаратом – сплошь нос и подведенные глаза. Мой чокнутый старший брат.

– Привет, Гротс. Все ждут снаружи, – сообщил он. – Ты идешь?

– После вас, – сказала я ему.

Он пошел к двери в развевающемся плаще. На крыльце я минуту постояла, привыкая к свету, а когда смогла наконец что-то разглядеть после полумрака магазина, все набились в «жука» через единственную дверь, которая нормально открывалась. Нед перелез на пассажирское сиденье, Соф, вся в сверкавших пайетках, скользнула на заднее, где уже сидел Томас, который извернулся и махал через заднее стекло. У нас остается еще один день.

Папа терпеливо ждал у машины в голубых, как небо, кедах.

Я медлила, покачиваясь на носках на краешке ступеньки, затаив дыхание при виде разворачивавшегося передо мной будущего: доехать до пляжа, высыпать пепел в море, проститься, вернуться домой, разжечь большой костер, написать эссе… Томас высунул голову в окно.

– Го! – закричал он. – Поторопись, ты все пропустишь!

Он прав. Не хочу больше ждать ни секунды. Я шагнула с крыльца, и сердце наполнилось желтым светом, потому что все начиналось сейчас.