КВАZИ - Сергей Лукьяненко

– Как это? – возмутился я.

– Потому что на беседах мальчик утверждает, что никаких самоубийств не планирует, кваzи хочет стать «в своё время», производит впечатление жизнерадостного и вменяемого. А мама сама состоит на учёте в психоневрологическом. Видимо, её мнению не доверяют.

– И что мы можем поделать? – Я развёл руками. – Под стражу взять? Бред. Поговорить? Ну так с ним специалисты говорили и ни к чему не пришли. Может, ей всё-таки к врачам обратиться?

Михаил укоризненно смотрел на меня.

– Ладно, – вздохнул я. – Поехали. Поговорим с молодым человеком. Ты ему расскажешь, чего стоит возвышение, и он передумает.

– Я не расскажу, – нахмурился Михаил.

– Тогда возьмёшь ремень и выпорешь. Поехали, в конце концов, отметим в рапорте, что провели предупредительную беседу. А то и впрямь покончит с собой, недоросль, а на нас всех собак навесят. Где он живёт?

– Краснобогатырская, дом один, корпус два. – Михаил подумал и добавил: – Возле Преображенской площади.

– Да знаю я, где это. – Я нахмурился. – Стоп. Как это к нам попало? Не наш район, Михаил. Можем не реагировать.

Михаил некоторое время изучал распечатку. Потом кивнул:

– Ну конечно! Письмо направлено во все отделения полиции города Москвы.

– Пусть министру напишет, – посоветовал я.

– Министру тоже есть копия.

– Тогда в ООН. И в Спортлото. Не наш район, Михаил. Мы не то что не обязаны реагировать, мы даже не имеем на это права!

– Женщина явно в отчаянии, – заметил Михаил.

Я вздохнул, отобрал у него листок, стал проглядывать. Письмо было сумбурным, с массой ненужных подробностей, в основном касающихся того, какой Руслан «славный умный мальчик» – ну понятное дело, это же письмо матери. Я дочитал уже почти до конца, когда царапнувшая сознание фраза заставила вернуться к середине текста.

– Михаил, а мы поедем, – сказал я.

– Да? – Михаил вопросительно приподнял бровь.

– «…круглый отличник, занимается в кружке «Юный биохимик»…»

Михаил непонимающе смотрел на меня.

– В институте, где работал Томилин, на стене висело расписание работы кружка «Юный биохимик».

– Мало ли таких кружков… – сказал Михаил, но явно оживился, насколько это возможно для кваzи.

– «…хотел стать профессором, как его руководитель…»

– Все дети хотят стать профессорами, а не дворниками, – заметил Михаил. Потом кивнул: – Ладно, что это я? Невероятно, но факт. Поехали.

Тесак, которым обзавёлся Борис после первого боя, был куда хуже моего мачете. Но орудовал им сержант с энтузиазмом, заменяющим опыт.

Возле музея нам попался всего один восставший – он сидел на корточках на броне танка и жрал живую ворону. Как он её поймал – ума не приложу, вороны очень умные птицы. Восставший крепко сжимал ворону за голову и каркать та не могла, только дёргалась, когда восставший откусывал у неё куски плоти.

– Ах ты ж, тварь богомерзкая… – сказал Борис и пошёл к восставшему. По виду и остаткам костюма восставший был типичный молодой подмосковный гопник, он и сидел-то в характерной позе. Только вместо семечек у него была ворона.

При виде Бориса восставший засуетился и начал глодать ворону быстрее. Видимо, никак не мог оторваться даже ради более крупной и вкусной добычи.

Сержант убил восставшего пятью или шестью ударами, причём все, кроме первого, были излишни – он отсёк ему голову. Потом Борис добил искалеченную ворону.

Он, конечно, был грубым солдафоном, откровенным мужланом, строил из себя мачо, а его взгляды на прекрасный пол ужасно огорчили бы всех женщин на свете. Но среди толпы восставших мертвецов он был куда лучшим спутником, чем самый тонкий, рафинированный, интеллигентный, политкорректный и толерантный педераст.

Отомстив за бедную птицу, Борис мгновенно успокоился, и мы пошли к музею. Старые танки мёртвыми изваяниями застыли вокруг.

– Если превращусь в такое – убьёшь меня, – сказал Борис. – Понял? Я человеком жил, человеком и умру.

– Хорошо, – пообещал я.

– Я тебя тоже убью, если что. Не сомневайся, – пообещал Борис. Остановился у одного из танков, скептически посмотрел на закаменевшие траки.

– Не на ходу, – сказал я. – Лет как полста.

– Уж не знаю, зачем нам велели этот хлам проверить, – согласился Борис. – Танки-то в Москве и так есть, с горючкой плохо. Видать, просто предлог такой, чтобы ты семью поискал?

– Да, – признался я. – Уговорил начальство.

– Ну и молодец. Настырный. Из тебя мужик выйдет, я сразу понял…

Мы подошли к зданию музея.

– Дверь не выломана, – сказал Борис. – Это плюс. Но она открыта, это минус. Что, Дениска, пошли? Времени нам дали полчаса, конвой ждать не будет.

– Пошли, – кивнул я, оглянувшись на грузовики и БТР, застывшие на шоссе.

Получаса нам хватило. Мы обшарили музей полностью.

Мы не нашли никого.

Ни живых, ни мёртвых. Ни восставших.

Зато Борис обнаружил пустые банки от детского питания. Спросил, с неожиданной мягкостью:

– Может быть, твоя ребёнка кормила? А потом увидела, что восставших нет – и ушла.

– Куда? – спросил я, будто он мог знать.

– Кто знает. Будешь искать дальше.

От шоссе донёсся пронзительный нетерпеливый гудок.

– Пошли, Денис, – сказал Борис. – А то тут бросят. Скажи спасибо, что полчаса тебе выделили.

Я колебался.

– Если хочешь – оставайся, – спокойно предложил Борис. – Я понимаю. Совру что-нибудь. Но как по мне – поехали дальше. Ещё выберешься на поиски.

Посмотрев ему в глаза, я понял – он ни на секунду не сомневается, что искать мне уже некого.

– Пошли, – сказал Борис, обнимая меня за плечи. – Пошли, боец. У меня в кунге спирт заначен. Пошли…

Район Преображенской площади – из тех старых московских районов, где до сих пор полно старой застройки, советских ещё времён. Семья Файзулиных – мама и сын, жили в древнем девятиэтажном здании, из тех, что никак не соберутся снести и расселить жителей. Я думаю, что сейчас это объясняют катастрофой. Раньше находили другие причины.

Но, в конце концов, жизнь в маленькой квартирке старого дома – ещё не повод становиться кваzи, когда тебе всего семнадцать лет. Одно дело – глупая девчоночья выходка, вроде той парочки с их несчастной любовью. Другое – спокойное и рассудочное действие (насколько вообще поступки подростка можно назвать рассудочными). Я был почти уверен, что Руслан Файзулин окажется юным задохликом, с покрытым прыщами лицом, или наоборот – толстым тюфяком в очках. В общем, из числа тех мальчишек, на которых девочки смотрят как на пустое место, а у него же гормоны, ему же целоваться хочется, да и не только целоваться.