Эхобой - Мэтт Хейг

— Te pareces mucho a él,[20]— сказала Розелла, вздохнув. — По крайней мере, именно так, каким я его представляла.

— Кого? — спросил я. Но она не ответила.

А потом принялась кругами ходить по комнате, прикусив нижнюю губу и что-то нашептывая себе под нос. Я не понимал, что происходит. Но для себя обозначил ее поведение как беспокойство.

Через шесть минут и пятнадцать секунд Розелла глубоко вздохнула, как будто приняла какое-то решение. Достала из кармана маленький черный контейнер в виде цилиндра. Подошла ко мне и попросила протянуть левую руку ладонью вверх.

Я так и сделал. Она сжала мое запястье и нажала кнопку на черном цилиндре. Показался маленький медный диск. Я знал, что медь — это прочный, ковкий, не поддающийся коррозии метал, занимающий второе после серебра место по жароустойчивости.

Когда медный диск выпал из цилиндра мне на запястье, я почувствовал какую-то неуверенность.

Неуверенность — еще одно странное ощущение.

— У каждого Эхо есть два клейма, — объяснила Розелла. — Отметка производителя и идентификационный номер. Первую никто не видит, а номер виден всем. Отметку производителя ставят в капсуле, а номер — позже.

Через несколько секунд я почувствовал, как жар клейма опаляет мою кожу. Глядя в окно, за которым занимался еще один жаркий безоблачный день, я чувствовал сильную, всепоглощающую боль. Я даже не удержался от крика. Я вспомнил боль, которую ощутил в капсуле. Она была все так же сильна. Ее интенсивность абсолютно не зависела от информации, поступающей в мой мозг. Розелла еще раз нажала на цилиндр, и диск, отделившись от моей кожи, вернулся обратно. И она отпрянула от меня, как будто в испуге.

— О боже, — сказала она. — Я сделала это. Я действительно это сделала.

Диск оставил темно-розовый шрам в форме круга с буквой «Э» внутри. Затем Розелла осмотрела мое плечо. На нем были буквы и цифры. Ее имя и мой идентификационный номер. Она показала его мне — я увидел отражение в зеркале:

Разработан Розеллой Маркес (B-4-GH-44597026-D) для корпорации «Касл»

— Эта отметка автоматически сделана в капсуле, в лаборатории, — объяснила она. Вдруг ее осенило: — Должно быть, именно это тебя и пробудило!

В тот момент это противоречило тому, что я знал:

— Эхо не пробуждаются к жизни. Их включают. Я живой?

— Я… Я не знаю.

Она была напугана. Я понял это по ее расширившимся зрачкам. Это был страх вперемежку с любопытством.

— У меня была мечта, — сказала она. — Много лет у меня была эта мечта. Создать нечто, настолько близкое к живому существу, что никто не заметит разницы. И моя мечта только что сбылась. И знаешь что? Нет ничего страшнее, чем сбывшаяся мечта.

Она встала и, попятившись, налетела на стол. Остановилась, пытаясь перевести участившееся дыхание.

— Ты чувствовал боль, — сказала она.

— Да. Значит, я не Эхо?

— Нет. Ты Эхо. Ты Эхо. Но обычный прототип не очнулся бы сам в капсуле. Ты вообще ничего не должен был ощущать до запуска «запальника». Ты не должен был чувствовать страх. Ты не должен был увидеть «отчаяние» в абстракции. И уж тем более, не должен был испытывать боль.

— Тогда откуда же она взялась?

— И вопросы! — она запустила пальцы в волосы. — Ты не должен задавать вопросы. У тебя не должно быть любопытства. Твое положение не должно вызывать у тебя вопросов. Ты должен просто быть. Существовать. У тебя есть знания, но нет мыслей. Ты совершаешь действия, но без эмоций. Ты служишь, но без вопросов. Это основополагающие принципы Эхо. И я их разрушила. Я пыталась их разрушить, но… но… никак не ожидала, что у меня получится!

Она и плакала, и улыбалась. Потом налила в стакан сорок три миллилитра жидкости медного цвета. Я почувствовал запах ячменного солода и алкоголя и пришел к выводу, что это виски. Розелла продолжала:

— Hay algo que quiero contarte… Я хочу кое-что тебе рассказать. Надо все объяснить. Понимаешь, ты единственный в своем роде. Таких Эхо, как ты, больше нет. И никогда не было. Никогда, пипса! Я даже не думала, что можно создать такого, как ты, но всегда об этом мечтала. Я потеряла ребенка. Мальчика. Он умер во сне, когда ему было десять месяцев. Его звали Даниель. Это наше семейное имя. Второе имя моего дедушки. И оно всегда должно быть вторым. Но я нарушила эту традицию. Он был таким же светловолосым, как его отец. Это нагоняло на меня глубокую печаль. А потом начались проблемы с мужчиной, который тогда был со мной, и все пошло наперекосяк. Его звали Альфредо, и он был ублюдком. Это все, что о нем нужно знать. Потом… много времени спустя я пыталась себя уничтожить: резала себе руки, чтобы боль заглушила мои терзания. Но физическая боль — ничто по сравнению с душевной. Смотри…