Подмастерье. Порученец - Гордон Хафтон

Дальше не помню

Когда я проснулся, кровь с моих туфель исчезла. Кто-то вошел ночью в комнату, забрал обувь, тщательно ее вычистил и вернул до наступления утра.

Меня разбудил Дебош: он тяжко и натужно колотил по пишмашинке. Сказал, что пишет оскорбительное письмо женщине, чей ресторан он вчера вечером попытался разнести. После того как он перевернул с полдесятка столиков, его вышвырнули вон.

— А где Раздор был? — спросил я сонно.

— Крушил заведение по соседству, — ответил он.

Дебош сказал, что догонит меня, как только допишет письмо. Когда я выходил, он добавил, что Раздор сейчас топчется на Складе, ищет оборудование, а Мор анализирует в Лаборатории образцы блевотины в режиме реального времени, и потому за завтраком ни того, ни другого не предвидится. Я поблагодарил его и закрыл дверь.

В коридоре по пути в столовую меня накрыло воспоминанием, от которого я на миг окаменел. Оно было связано со снежной женщиной, которую я видел в фойе кинотеатра во вторник.

* * *

Девять месяцев до моей смерти. Я глазею в сумрак на задах кафе «Иерихон», ищу, где бы сесть. Вижу за последним столиком одинокую женщину, опущенное лицо озаряет настольный ночник. Она кривится на капучино и ковыряет вилкой шоколадное пирожное. В кафе битком, других свободных мест нет, я подхожу и спрашиваю, можно ли к ней подсесть.

— Делайте что хотите, — отвечает она. — Мне все едино.

Ее прямота похожа на некий вызов. Я отвечаю точно так же, словами, какие когда-то были мне наградой в лихие времена, и они, думается мне, ее подначат:

— Выше нос — такого, может, больше не случится.

Она поднимает взгляд и саркастически улыбается:

— Уже случилось.

И глубоко в панцире я чувствую первое бурление любви. Я влюбляюсь в ее темные проницательные меланхолические глаза, в ее смятенную душу, даже в ее простой черный наряд. И невинно спрашиваю:

— В чем загвоздка?

Ее звали Люси, и мои отношения с ней — типичный пример того, как складывались все мои отношения в последние два года жизни. Я искал общества женщин, чтобы заново пережить память о матери, поднять из гроба давнее чувство защищенности. Но защищенность вскоре наскучивала мне, и я искал риска — эмоционального, физического и нравственного. Однако риск приносил с собой угрозу боли, и я берег обстоятельства, в которых мог сдать назад. Из всего этого получался неразрывный круг потерь.

Я в те последние дни, должно быть, стал ненормальным. Хотел, чтобы все мои отношения были как по договору, установленные с самого начала в беседе, на письме, в выражениях, жестах, прикосновениях. Хотел, чтобы пункты этого договора были так отшлифованы, уточнены и безопасны, чтобы еще до первого поцелуя мои любовницы оказывались не более чем зеркалом друг друга. Мы никогда не втянемся в связь за пределами достигнутых между нами соглашений, будем просто отражать все, что другой сказал или сделал. И когда любовница наконец целовала меня, я целовал ее в ответ, с точно таким же пылом. Если она говорила, что любит меня, я отвечал, как попугай.

Но подобные отношения подобны трупу: чем дольше уходишь от них, тем менее привлекательными они делаются. В попытке остановить гниение один либо другой из нас брал на себя риск передоговориться: мы предлагали новые идеи, допускали вероятность отвержения, защищали свое мнение. Не срабатывало: наша связь становилась не более чем последовательностью взаимно противоречивших дополнений и негарантий, стопками бумажек мелким шрифтом, путаницей лингвистических уловок — пока сам договор не утрачивал всякую ценность.

Сейчас я раздумываю, как вообще мог так жить.

Мое тело ходячего трупа, все еще остолбенелое в коридоре, пережило жестокую судорогу. Я скакнул во времени со дня нашей первой встречи.

Мы с Люси постоянно виделись несколько недель подряд — поначалу неформально, а затем на основании невысказанной приверженности.

— Мне кажется, я в тебя влюбляюсь.

— И мне, — ответила она.

Еще один рывок вперед. Еще одна судорога.

— Я люблю тебя, — говорю я ей.

Она улыбается и произносит:

— Где ты сегодня спишь?