Должность во Вселенной. Время больших отрицаний - Владимир Савченко

Он мягко ввел директора в его кабинет.

– Вообще, на такое не сердиться надо, а радоваться. Ведь сколько у нас людей с такими инициалами: и тебе Василиск Васильевич Документгура, и Виктор Владимирович Стремпе из отдела освоения, и ваш антитезка Вениамин Валерьянович Бугаев, глава грузопотока, и еще, и еще… а никого так не называют. По фамилии, по имени-отчеству, по должности. А вам народом дарованы всего две буквы – и ясно, о ком речь. Да если хотите, «Вэ Вэ» – это больше, чем «ваше величество»!

– Уж пря-амо! – по-саратовски произнес Пец, швырнул плащ в угол дивана, вкладывая и в этот жест неизрасходованный гнев. – Король, куда там!

– Не нравится «Вэ Вэ», так имейте в виду, что вас еще называют «папа Пец». Чем плохо?

– Не король, так папа – час от часу не легче. Вот, не угодно ли ознакомиться, какие дела творятся в нашем с вами «королевстве»? – Валерьян Вениаминович протянул Корневу договор четыреста пятьдесят пять.

Тот устроился на углу длинного стола, просмотрел бумаги, фыркнул, ухватил себя за нос: «Ну черти, ну откололи!..» – поднял глаза на Пеца:

– Ни слова больше об этом, Валерьян Вениаминович, беру дело на себя, все выясню и ликвидирую. Надо же! – Он снова щедро улыбнулся. – И это вас так расстроило?

Тот стоял, сунув руки в карманы пиджака, глядел исподлобья.

– Не только. Били горшки вместе, а расплачиваться предоставили мне. И еще улыбаетесь! Как хотите, Александр Иванович, но от вас я такого не ждал: в трудную минуту оставить, отдать, собственно, на расправу сановному ревизору… Уж не буду говорить: руководителя, руководителей все предают, – но своего товарища, пожилого человека…

– …И к тому же круглого сироту, как добавлял в таких случаях Марк Твен, – дополнил Корнев, несколько уменьшив улыбку и тем выражая, что его сантиментами не проймешь. – Не надо таких слов, Валерьян Вениаминович. Много бы вам помогло, если бы я сидел рядом и отбрехивался. А наверху мы тем временем такую систему сгрохали!.. И тоже хватало трудных минут. – Он смягчил тон. – А улыбаюсь я не тому: просто давно вас видел, соскучился. Сколько мы с вами не встречались?

– В наших условиях так говорить нельзя. Лично я не видел вас, так сказать, а-ля натюрель, суток пять.

– Э, педант, педант! А я вас больше недели. Поэтому и соскучился сильнее, больше рад вам, чем вы мне.

– Да уж!.. Небось пока здесь сидели зампред и Страшнов, так не спешил сократить разлуку! – Пец все не успокаивался. – Хоть бы в неловкое положение не ставили меня.

– А чем я вас поставил в неловкое положение?

– Да хоть тем, что зачислили в группу Васюка-Басистова – Васюка. И в одном приказе, соседними пунктами… Это ведь прямо для газетного фельетона. Неужели не понимаете: более серьезные нарушения могут воспринять хладнокровно – но такой анекдотец каждому западет в душу. Теперь ревизор повезет его в Москву… Нет, я догадываюсь, что вами двигало, когда вы составляли приказ: «чувство юмора пронизало меня от головы до пят», – как писал чтимый вами Марк Твен…

– Так ведь в этих делах, Валерьян Вениаминович, если без юмора – запьешь.

– …Но сможет ли ваш Анатолий Андреевич отнестись с должным юмором к тому, как у него будут теперь вычитать переплату?

– У Толюни?! – Корнев посерьезнел, встал. – Как хотите, Валерьян Вениаминович, этому не бывать. Нельзя. Он, конечно, и слова не скажет, но… именно потому, что не скажет, нельзя! Другим горлохватам и не такое сходит с рук, а Толюне… нет, этого я не дам. Пусть лучше у меня вычитают, мой грех.

– О наших с вами зарплатах можно не беспокоиться. За злоупотребления нам, вероятно, такие начеты оформят – надолго запомним. А с Васюком… – Пец вспомнил худое мальчишеское лицо, глаза, глядящие на мир с затаенным удивлением, вздохнул: нельзя у него вычитать, стыдно. – Ладно, придумаем что-нибудь. Хорошо. – Он сел на диван. – Что вы там наблюдали?

– «Мерцания» и тьму, тьму и «мерцания» – и ничего на просвет. – Главный инженер тоже сел, сунул руки между коленей.

– То есть проблема размеров Шара остается открытой? Саша, но ведь это скандал, – озаботился Пец, – не знать физических размеров объекта, в котором работаем, строим, исполняем заказы! Какова же цена остальным нашим наблюдениям? Что мы сообщим на конференции? От вашего и моего имени идут два доклада, оба на пленарных заседаниях. Ну, второй, который сделаете вы, о прикладных исследованиях, сомнений не вызывает, там все наглядно и ясно… А вот в первом: «Физика Шара», – которым мне открывать конференцию, – там многое остается сомнительным, шатким: размеры, объем, непрозрачность, искривленная гравитация, «мерцания» эти…

– Можете смело говорить, что внутренний радиус Шара не менее тысяч километров.

– Так уж и тысяч! С чего вы взяли?

– Хотя бы с того, что к «мерцаниям» мы приблизились во времени, на предельной высоте они иной раз затягиваются на десятки секунд, но не в пространстве. Их угловые размеры почти такие, как и при наблюдении с крыши. Это значит, что закон убывания кванта h сохраняется далеко вглубь Шара.

– Ага… это весомо. И в телескоп ничего не углядели сквозь Шар – ни сеть, ни облака?

– Ничего.

– Так, может, Борис Борисович Мендельзон прав: внутри что-то есть?

– Если есть, то оно удовлетворяет противоречивым условиям: с одной стороны, не пропускает сквозь себя лучи света и радиоволны, а с другой – не отражает и не рассеивает их. Ни тела́, ни туман, ни газы так себя не ведут.

– Справедливо. Ну а «мерцания» эти – что они, по-вашему?

– Они бывают ближе, бывают дальше. Те, что ближе, существуют дольше, дальние мелькают быстрее. В бинокль видны некоторые подробности. Но и эти подробности – тоже мерцания, искорки…

– А как это вы различили, какие ближе, какие дальше? – придирчиво склонил голову Пец.

– По яркости и угловым размерам.

– Так ведь они неодинаковые все!.. Впрочем, можно статистически усреднить, верно, для оценок годится. Но что же они?.. Слушайте, может, это какая-то ионизация? В высотах разреженный воздух, а он, как известно, легко ионизируется, если есть электрическое поле, а?

– Я думал над этим, Валерьян Вениаминович. По части ионизации атмосферы я еще более умный, чем вы, это моя специальность. Не так выглядят свечения от ионизации в атмосфере. Там полыхало бы что-то вроде полярных сияний, а не светлячки-вибрионы.

– Так то в обычной атмосфере, а у нас НПВ – все не так!

– Ну, можно подпустить насчет ионизации, – согласился Корнев.

– «Подпустить»… – с отвращением повторил Пец. – Вот видите, как вы… Может, все-таки снимем доклад? Не созрел он, чувствую. Что подостовернее – включим в ваш как наблюдательные феномены, без академического округления. А?

– Ну, Валерьян Вениаминович, вы меня удивляете. – Корнев даже раскинул руки. – Меня шпыняете за легкомыслие, а сами… Неужели непонятно, что дать эти загадки и факты просто как феномены, без истолкования в свете вашей теории НПВ – значит упустить теоретическую инициативу! Или вы полагаете, что если мы воздержимся от комментариев, то и другие последуют нашему благородному примеру, будут помалкивать до выяснения истины? Как бы не так, не та нынче наука пошла. И те, которые истолкуют, какую бы чушь они ни несли, будут ходить в умных, в знающих – а мы в унылых практиках, которых надо просвещать и опекать… Вот, – он подошел к столу директора, взял там текст аннотированной программы конференции, вернулся к дивану, – смотрите: на первом пленарном сразу после вас выступает академик Абрамеев из Института философии с докладом «Общефилософские и гносеологические аспекты исследования неоднородного пространства-времени». Сей старец послезавтра впервые окажется в Шаре, с НПВ он знаком по вашим же работам да по газетам; у нас любой монтажник имеет более ясный философский взгляд на это дело. Но доклад-то – его! Да звание – академик. А философия, как известно, руководительница наук. И что выходит?