Легаты печатей - Андрей Валентинов

А по фронту невиданного воздушного цунами, бок-о-бок с двутелым человеком-акулой, истово вились золотые пылинки: плясали в луче, превращая стихию в стихию, не давая творимому выйти из повиновения – сыновья Желтого Змея Кейнари подчинялись танцу обезображенной бирманки-наткадо, бывшей посудомойщицы занюханного бара, для которой сейчас не было пределов и расстояний.

Мгновением позже бесплотные ладони исполина сошлись в хлопке, расплескались фонтаном вселенского безумия, и град смертоносного металла ударил по рукотворным гнездам, откуда еще неслись на Город безумные осы с вакуумными жалами.

И треснувшее небо смеялось драгоценным оскалом.

…я перевел дыхание и откинулся на спинку стула, подчиняясь ритму озноба.

Что будет дальше, я знал заранее.

Экран расплывался перед глазами мерцающим маревом, вынуждая моргать, застилая взгляд слезами. Искусство требует жертв, наука требует жертв, истины, пророки, правды и кривды – все они упрямо требуют жертв, учиняя драку из-за каждого лакомого кусочка; и проклятая реальность, расширяясь, обрастая слоями, тоже требует жертв – одни жертвы ничего не требуют, потому что понимают: безнадежно. Жертвы платят назначенную цену, кто – молча, кто – сопротивляясь до последнего, и я уплачу свое сполна, на миг единый развязав себе руки…

Мне никогда не верили, когда я говорил, что люблю счастливые финалы.

Никогда.

И сейчас не верят.

Вытираю лицо тыльной стороной ладони и придвигаю клавиатуру.

Времени оставалось в обрез.

III. Credo

…И чем дальше мы шли по пустой, замершей в предзакатной тишине улице…

– Ост-тальное ты понимаешь, – Игорь вздохнул, устало потер лицо рукой. – Связывался я с тобой п-по лаптопу, благо Интернет есть всюду, даже на здешнем постоялом д-дворе.

– Поэтому сеансы связи и были раздельные, – кивнула я.

– Д-да. Я действительно филолог, занимался фольклором и н-немного мифологией, учился в Праге у Буриана. М-магистр.

Он улыбнулся, но это была не егоулыбка. Маг стал другим – с того самого мгновения, когда мы перешагнули через разбитый бетон баррикады. Словно то, что было между нами в эти невероятные дни…

…И чем дальше мы шли по пустой…

– А как же твои внуки, Девятый? – как ни в чем не бывало, поинтересовалась я, надеясь пробить страшную стену, что росла между нами с той минуты, когда мы сделали первый шаг.

К далекому острову?

В никуда?

Не егоулыбка, не егоголос…

– В-внуки… – Маг задумался. – У меня двое внуков, Ирина. Я н-немного старше, чем выгляжу. Одно из п-приятных следствий наших, как выразился бы господин М-молитвин, экспериментов. Боссы д-делают на этом безумные деньги – представляешь, сколько за т-такое заплатит какой-нибудь старикашка-миллиардер в Нью-Йорке или К-куало-Лумпуре? Кое-что перепадает и нам, г-грешным. И тебе, думаю, перепадет! Ты ведь теперь – Двенадцатый!

…И чем дальше мы шли…

– Расскажи еще о твоем острове, Игорь!

– Н-ничего особенного. Я арендовал его т-три года назад, случайно – подвернулась п-премия…

И вдруг я поняла. Странно было бы не понять! Игорь был не здесь, не со мной. Мы оба прошли одинаковую подготовку. Очень хорошую подготовку! Вот так же я гуляла с ним под руку в ту дикую ночь, когда хотелось одного – вытрясти душу из ублюдков, посмевших угрожать моей девочке. Гуляла, улыбалась, шутила…

Я была не с ним.

И теперь бумеранг вернулся.

Девятый, мой добрый всепонимающий босс, сероглазый парень, чей возраст – видимость; чьи губы…

Он был не со мной, и стена, страшная стена отчуждения все крепла, одевалась железобетоном. Еще немного – и не будет ничего, даже если впереди маячит остров с ушастым идолом.

Игорь уходил, оставалась лишь знакомая маска, знакомый голос, смех…

Уходил навсегда.

Совсем.

– Игорь! Погоди!

Он остановился. Серые глаза улыбались – и не видели меня.

– Игорь! Очнись! Это я!

На миг в его глазах промелькнуло что-то живое, настоящее.

Боль.

Невыносимая боль, которую не выразить словами, не выкричать.

– Игорь! Послушай! То, что было – было. Ты мне ничего не должен, понимаешь? Ничего! Если хочешь – останемся просто друзьями. Или коллегами. Вчера был жуткий день, и позавчера – тоже. Мы можем забыть…

Боль плеснула из глаз, и он наконец не выдержал. Тонкие губы дрогнули, на лбу скомканной неровной нитью обозначилась такая неожиданная морщинка.

– Стрела! Мы не м-можем остаться друзьями, Стрела! Я н-не имею права т-тебе лгать! Не имею! Это хуже, чем смерть!

– Ты… женат? – брякнула я первую же пришедшую на ум глупость.

Слишком поздно я сообразила: глупость – самое дорогое, что есть на свете. Слишком многим приходится за нее платить.

Его лицо стало серым. Глаза закрылись. Голова откинулась, и вдруг мне показалось: передо мной – умирающий Ворон. Уходящий навсегда старик, знающий, что не сможет помешать Дьяволу.

Nevermore.

– Я… Я н-не женат, Ирина! О таком в-врать – подло. Дело в д-другом…

Голос не слушался. Я попыталась взять его за руку, но он вырвался, дернул плечом:

– В-все равно! Ты узнаешь, и лучше – от м-меня. Лучше – сразу. Слушай! Только не п-перебивай, пожалуйста!

Пожалуйста! Он не просил – умолял. Так молят о пуле, когда впереди – многочасовая агония.

– Вчера… И д-днем раньше… Г-говорить тебе не имело смысла, мы и т-так были у грани – и ты, и я. П-перед смертью – зачем?.. Я м-мог бы врать тебе и дальше. Спрятать д-документы… Но это было бы еще отвратительней. Всю жизнь? Н-нет!..

Внезапно его лицо стало другим – внешне спокойным, равнодушным. Глаза потухли, голос зазвучал тихо, монотонно.

Словно ему было уже все равно.

– Т-три недели назад я получил приказ. С самого в-верха, я даже не знаю, от кого. П-приказ касался тебя. П-первое. Я должен был решить, способна ли т-ты работать дальше. Ты в этом г-городе около пяти лет, это – предельный срок. Второе. У руководства в-возникли подозрения, что ты – двойной агент…

Я кивнула – и удивилась. Те, с самого верха, абсолютно правы. Азбука оперативной работы! Почему тогда он нервничает?!

– Если я решу, что т-ты не можешь дальше работать, или что ты – двойник, я буду обязан т-тебя ликвидировать. Лично!