Последние узы смерти - Брайан Стейвли

– Они тобой играли, Каден, – тихо проговорил Рампури Тан. – Они нами всеми играли.

Прозвучавшие слова долго лежали перед ними, холодные, как камни вокруг. Каден вглядывался в лицо Киля – ясное, неподвижное в янтаре его памяти, а потом в лицо Тристе, в лицо Длинного Кулака. Могла ли ярость шамана быть игрой, заученной за тысячи лет ролью? Могло ли быть подделкой, расчетливым представлением горе Тристе, ее страх и мука? Из ваниате все это представлялось вероятным, и он, после долгого размышления, отпустил транс.

Вне пустоты Каден показался себе голым. Было холодно. По коже пробегал озноб, а глубже, между мышцами и костями, простреливали жгучие, как яд, чувства: страх и смятение. Его тянуло снова ускользнуть в ваниате, но Каден отгородился от соблазна, разыскивая в памяти тела свои чувства при встрече с Тристе, когда девушка касалась его, рыдала или кричала.

«Жалость», – понял он.

Он ощущал жалость и еще что-то больше жалости – теплое и смутное чувство, которого не мог назвать по имени.

– Нет, – медленно ответил он.

Тан наблюдал за ним, блестя глазами из-за спутанных волос.

– Ты ошибаешься, – сказал Каден, вспоминая отчаянные рыдания Тристе в ту первую ночь в его шатре; страх в ее фиалковых глазах, ее ярость, когда Пирр в горах над монастырем убила Пирума Прумма. – Не все можно подделать.

– Опасно воображать, – помолчав, отозвался Тан, – будто ты понимаешь кшештрим. Их умы. Их возможности. Я полжизни изучал этих созданий, но я их не понял. Наш ум их не вмещает.

– Тогда почему ты решил, что понял Тристе? И Длинного Кулака? И это сидя взаперти?

– Я не утверждаю, что понял их, – покачал головой Тан. – Я делаю выводы из изложенных тобой фактов.

– Голые факты не передают всей правды. – Каден вспомнил обвившие его руки Тристе в первую ночь в Ашк-лане, слезы на ее щеках в Ассаре, тот страшный миг надежды, когда она увидела его в своей камере. – Есть другие способы познания.

– Нет, – ответил Тан, – таких не существует. Твои «другие способы» – шоры из надежд и страхов. Сними их. Мир – вот единственная правда.

– Не всегда, – возразил Каден. – Не весь. Мир, в который я вернулся, полон лжи.

– Ложь – это тоже правда.

Крошка раздражения царапнула спокойствие Кадена.

– Я начинаю сомневаться в ценности парадоксов древних хин, – сказал он.

– Это не парадокс. Кузнец кует клинки – правда. Лжец выковывает ложь – правда. Все сущее кем-то сделано. – Тан неторопливо подошел к стене, тронул ее ладонью. – Я ничего не знаю о строителе этих стен: мужчина то был или женщина, старый или молодая, но я знаю, что это стена тюрьмы.

– Тристе не загоняла меня в тюрьму. Киль меня из нее вытащил.

– Мир не сводится к одному близорукому принцу.

– А ты делаешь из моих слов вывод, что они превратили в тюремную камеру весь мир?

Тан мрачно покачал головой:

– Не в камеру. В бойню. – Устремив на Кадена свои темные глаза, он продолжал: – Никакое бешра-ан не даст тебе силы заглянуть в их сознание. Тебе открыты только их дела. То, что ими сотворено. Этому пытались научить тебя монахи в Ашк-лане, но ты уже не послушник. Теперь тебе придется платить за слепоту.

Каден смотрел мимо Тана в дальний угол камеры. Легко, так легко было вспомнить Тристе в такой же камере, рубцы и струпья на ее лице, сорванные окровавленные ногти, которыми она скребла камень темницы. Игра? Невозможно так играть.

«А возвращение богини наслаждения возможно?» – шепнул кто-то ему в ухо.

Каден наконец решился:

– Наверняка мы не узнаем, пока не найдем Тристе.

Молчание Тана походило на камень.

– Мне нужна твоя помощь, – настаивал Каден.

– Чтобы спасти ее? Или чтобы убить?

– Пока не отыщем ее, ни то ни другое невозможно. Идем со мной, помоги мне найти Тристе. Ил Торнью мы тоже найдем. Ты сам увидишь ее, увидишь Длинного Кулака и тогда скажешь, по-прежнему ли считаешь их кшештрим.

Тан не сделал ни единого движения к открытой двери. С потолка капала вода, отмеряла течение собственного непостижимого времени.

– А если именно это я и скажу?

Каден вглядывался в своего умиала, силился прочесть что-то на его непроницаемом лице.

– Тогда, – тихо ответил он наконец, – хорошо, если со мной будет человек, умеющий убивать кшештрим.