Последние узы смерти - Брайан Стейвли

Серое небо потемнело до зеленого – восточный горизонт заливало водянистым светом не вставшего еще солнца. Завел монотонную песню невидимый хор лягушек на речном берегу. Рыбы поднимались к поверхности, хватали мух и исчезали, беззвучно оставляя на воде расходящиеся и тающие круги. Каден различал цветные вспышки среди ветвей и лиан – яркие птицы спускались с вершин к земле.

Часть его сознания – та часть, которой не затронуло внезапное появление Киля с недобрыми вестями, – составляла каталог живых существ, их песен и криков. Жизнь джунглей, яркая и громкая, так отличалась от жизни Костистых гор, но все равно это была жизнь. Миллионы существ, переходящих от голода к страху, от похоти к смятению, от удовольствия к боли.

– Всего этого не станет, – Длинный Кулак словно подслушал его мысли, – если убьют вместилище моей супруги.

– Тристе – не вместилище для Сьены, – не отрывая глаз от реки, ответил Каден. – Она не приглашала в свой разум богиню. И не желала ее.

– Ее приглашения и желания ничего не значат. Знакомый тебе мир хрупок, как стекло. Он разобьется со смертью девушки.

Каден обернулся, всмотрелся в жреца. Они – Длинный Кулак, Киль и сам Каден – сидели на большом камне у реки. Местные племена называли камень Скалой Рассвета, потому что с него, глядя на восток вдоль речного русла, раньше всего можно было видеть встающее солнце. Каден, будь его воля, уж возвращался бы к кента, но жреческие обязанности Длинного Кулака требовали от того выйти затемно к реке и с восходом пролить на камень и в речную струю кровь маленькой черной обезьянки. Этот обряд, в отличие от вчерашнего жертвоприношения, проводился без зрителей, но был, как видно, обязателен, поэтому они втроем сидели на скале, пока губастые рыбы поднимались со дна в ожидании крови и горячий утренней свет поджигал белые туманы.

– Тристе еще не мертва, – напомнил Киль. – Она всего лишь пропала. Исчезла из темницы.

Кшештрим нежданно объявился поздней ночью – его, как и Кадена, провели в лесной лагерь двое бдительных ишшин.

– Ее спасали только стены темницы, – покачал головой Каден.

– Да, теперь она в опасности, – кивнул кшештрим. – В серьезной опасности.

Киль произнес это с полным спокойствием. Казалось, ему безразлична судьба Тристе и запертой в ней богини. Исчезновение девушки было фактом – не более и не менее бессчетного множества других. Кшештрим, как и Длинный Кулак, сидел, поджав под себя ноги, но в отличие от шамана, чья неподвижность говорила о скрытой мощи, о собранной для удара силе, Киль казался продолжением камня. Как будто собирался остаться здесь навеки.

– Как ты понял, что в камере была не она? – спросил Каден.

– Я видел тело, – просто ответил историк. – Не ее тело.

– И никто не заметил? Ни один тюремщик?

– Вашему роду ясность зрения всегда давалась с трудом, а лицо девушки было обезображено убившим ее ядом. Все в волдырях и сыпи. Цвет изменился. Кровоизлияния и черный гной скрыли склеру…

– Склеру?

– Глаза. Они стали неузнаваемы.

Каден хорошо помнил первую встречу с Тристе. Ее взгляд был тогда острым и ясным, ярким, как раскрывающиеся сейчас навстречу солнцу цветы джунглей. Она была моложе на год с небольшим. Она была запугана, связана угрозами Тарика Адива и чувствовала себя не столько женщиной, сколько подарком, вещью, красивой игрушкой нового императора. Только глаза – будто слои наложенных друг на друга фиалковых лепестков – вывели Кадена из немого остолбенения. Он попробовал представить эти глаза почерневшими, залитыми ядом, как смолой, но, конечно, напрасно. Киль видел в камере не Тристе, кого-то другого.