Все мы смертны - Атул Гаванде

Финал истории имеет огромное значение не только для самого умирающего, но и для тех, кого он покидает, – причем для них, возможно, это еще важнее. Мама решилась сказать медикам, чтобы отца не интубировали. Я позвонил сестре и поймал ее как раз в тот момент, когда она садилась в электричку, чтобы ехать на работу. Она тоже оказалась не готова к подобным вестям. “Как же так? – спросила она. – А он точно не сможет восстановиться до того же состояния, что вчера?” Вряд ли, ответил я.

Редко встречаются семьи, где в подобных ситуациях все единодушны. Я первым осознал, что отец скоро умрет, и больше всего боялся совершить ошибку и продлить его страдания. Мне казалось, что мирная кончина будет для него счастьем. Однако сестра и даже мама совсем не были уверены, что это конец, и больше всего боялись совершить другую ошибку – упустить возможность продлить ему жизнь. Мы договорились, что не разрешим врачам проводить дальнейшие реанимационные мероприятия и будем надеяться, что отец все-таки продержится до нашего с сестрой приезда. Отца перевели в одноместную палату, а мы поспешили – каждый в свой аэропорт.

Днем, когда я уже сидел в аэропорту в ожидании посадки, мама позвонила снова. “Отец очнулся!” – ликовала она. Он ее узнал. Он в ясном уме – даже спросил, какое у него давление. Мне стало стыдно: я-то думал, что папа больше не придет в себя. Но природа непредсказуема – и личный опыт тут ни при чем. Более того, твердил я себе, я успею повидаться с отцом. А может быть, его состояние улучшится и он проживет еще долго.

Отец прожил еще четыре дня. Войдя в тот раз к нему в палату, я обнаружил, что он в полном сознании и крайне недоволен, что очнулся в больнице. Здесь никто его не слушает, возмущался он. Он проснулся с сильными болями, а медики отказываются дать ему нужную дозу обезболивающих – боятся, как бы он снова не потерял сознание. Я попросил медсестру дать ему полную дозу, как дома. Она обратилась за разрешением к дежурному врачу, но тот санкционировал лишь половину дозы.

В три часа ночи отец заявил, что с него хватит. Закатил скандал. Требовал, чтобы убрали капельницы и отпустили его домой. “А вы что сидите? – бушевал он. – Я тут мучаюсь, а вы ничего не делаете!”

От боли он плохо соображал. Позвонил по мобильному телефону в Кливлендскую клинику – за двести миль! – и потребовал от растерянного дежурного врача, чтобы тот “сделал что-нибудь”. Дежурной медсестре удалось получить разрешение врача на внутривенную инъекцию наркотика, но отец отказался: “Все равно не поможет!” Наконец в пять утра мы уговорили его сделать укол, и боль начала отступать. Отец успокоился. Но по-прежнему хотел домой. Он понимал, что в больнице, где все нацелено на то, чтобы сохранить жизнь любой ценой, свободы выбора у него не будет.

Мы договорились с врачами, что он утром получит свою дозу лекарств, а кислорода и антибиотиков от пневмонии ему больше не требуется. Мы заберем его домой. И к полудню он уже был в своей постели.

Когда мы остались один на один, отец еще раз сказал мне:

– Я не хочу мучиться. Не дай мне мучиться, что бы ни случилось. Обещаешь?

– Да, – пообещал я.

Легко сказать, но, как выяснилось, трудно сделать. Например, отцу было сложно даже помочиться. Паралич прогрессировал даже по сравнению с тем, что было неделю назад, и одним из признаков стала невозможность нормально пописать. Отец чувствовал, когда мочевой пузырь у него наполнялся, но не мог выжать из себя ни капли. Я отвел его в туалет и бережно опустил на унитаз. Потом стал ждать, а он сидел. Прошло полчаса. “Вот-вот получится”, – твердил отец. Он старался об этом не думать. Обратил мое внимание на туалетное сиденье фирмы “Лоуз”, которое поставил месяца два назад. Электрическое, похвастался он. Просто прелесть. Омывает тебе попу водой и сушит. Не надо никого просить вытирать ее. Можно все делать самостоятельно.

– Ты сам-то его опробовал уже? – спросил папа.

– Честно говоря, нет, – ответил я.

– А зря! – улыбнулся он.

Но пописать так и не получалось. Потом у отца начались спазмы мочевого пузыря. Он даже стонал, когда прихватывало. “Придется тебе поставить мне катетер”, – сказал он наконец.

Медсестра из хосписа заранее принесла все необходимое и научила маму, как это делать. Но у меня и так был немалый опыт – я много раз ставил катетеры пациентам. Я поднял отца с сиденья, отвел обратно в кровать, уложил и принялся за дело. Отец все время лежал зажмурившись. Человек обычно не рассчитывает, что дойдет до такого. Но я ввел катетер, и моча хлынула наружу. Отца охватило просто неимоверное чувство облегчения.

Но больше всего он мучился от боли, которую причиняла опухоль, и не потому, что боль было трудно контролировать, а потому, что каждый раз было трудно понять, насколько она поддается контролю. На третий день отец снова стал надолго проваливаться в забытье, из которого его было трудно вывести. Встал вопрос, давать ли ему и дальше обычные дозы жидкого морфина под язык (в этом случае препарат всасывается в кровь через слизистую оболочку). Мы с сестрой считали, что да, иначе, когда он придет в себя, у него могут быть сильные боли. А мама считала, что не надо – из прямо противоположных соображений: “Может быть, если ему будет немного больно, он очнется, – сказала она со слезами на глазах. – Он еще столько может сделать”.

И она оказалась права – хотя это были последние дни отца. Когда ему удавалось подняться над требованиями организма, он пользовался любой возможностью доставить себе какое-нибудь маленькое удовольствие. Ему еще удавалось ощущать вкус некоторых блюд, и он ел с удивительным аппетитом – просил, чтобы ему дали лепешку чапати, рис, бобы с карри, картошку, дхал из желтой чечевицы, чатни из белой фасоли, ширу – десерт, который любил в детстве. Поговорил по телефону с внуками. Разобрал фотографии. Отдал распоряжения по поводу неоконченных проектов. Из всей мозаики жизни он теперь мог ухватить лишь отдельные кусочки, и мы изо всех сил подсовывали их ему. Где бы взять еще?

Однако я не забывал о своем обещании и давал ему морфин каждые два часа, как мы и планировали. Мама на это в конце концов согласилась, но очень нервничала. Отец часами лежал тихо и неподвижно – было слышно лишь сипловатое дыхание. Он резко вдыхал – как будто всхрапывал, но храп обрывался, словно опустили крышку, – а потом следовал долгий выдох. Воздух пробивался через слизь в гортани – как будто в полой грудной клетке перекатывались камешки. Потом все стихало – и проходила целая вечность, прежде чем цикл начинался снова.

Мы к этому привыкли. Отец лежал, сложив руки на животе, мирный, безмятежный. Мы часами сидели у его постели, мама читала Athens Messenger, пила чай и все время волновалась, не проголодались ли мы с сестрой. А мы были рады уже тому, что мы здесь. Нас это утешало.

Под вечер предпоследнего дня отец вдруг сильно пропотел. Мы с сестрой предложили вымыть его и переодеть. Приподняли его за плечи и усадили. Он был без сознания – мертвый груз. Мы попытались стянуть его рубашку через голову. Получалось плохо. Я никак не мог вспомнить, как это делают медсестры. И вдруг обнаружил, что у отца открыты глаза.