Нефть! - Эптон Билл Синклер

Далеко не все представительницы женского населения университета следили за газетными отчетами деятельности фирмы "Консолидированного Росса", но тем не менее некоторым удалось все-таки кое-что узнать о наследнике "нефтяного поля" в Парадизе, и на него немедленно был расставлен целый ряд хитросплетенных сетей. Приглашения на танцевальные вечера, пикники, катанья в автомобилях чередовались одно за другим. И вот внезапно разнеслась странная молва: среди университетской молодежи находился удивительный феномен — юный миллионер, не желавший завязывать никаких романов. Все чары слушательниц Тихоокеанского университета оказывались бессильными, и это только еще подливало масла в огонь: все старались превзойти друг друга в искусстве прельстить юного миллионера, и держались бесконечные пари, которую из молодых девушек Бэнни Росс поцелует первой. Были наведены специальные справки в школе Бич-Сити, и оттуда пришло известие, что сердце молодого "нефтяного принца" было разбито, и это окружило его ореолом романтичности и очень содействовало его обаянию.

В делах такого рода обычно руководствуются особыми соображениями, и Бэнни отдал предпочтение той, которая ни одного момента не старалась его поймать. Генриэтта Аслейч была из богатой семьи, причем это богатство переходило к ней из рода в род в течение многих поколений, а потому на деньги и на тех, кто их домогался, она могла смотреть свысока. И это не могло не произвести сильного впечатления на Бэнни, который знал, что его богатство очень недавнего происхождения. Его натуре была глубоко чужда агрессивная самоуверенность его сестры, он искал чего-то более ценного, что было в нем самом, и временно он нашел это "что-то" в семье Аслейчев с их безукоризненными манерами, превосходно дисциплинированными слугами и старинным домом, полным обломков многовековой культуры.

Генриэтта была высокая, стройная девушка, с красивым, мягким голосом, спокойная и сдержанная. Незадолго перед тем умерла ее мать, и она целый год носила траур, что, конечно, возбуждало немалое удивление среди университетской публики. Она принадлежала к епископальной церкви, по воскресеньям с маленькой книжкой молитв и псалмов в руках отправлялась в церковь и брала туда с собой и Бэнни. От нее он узнал, что ветхозаветную мифологию иудеев нельзя понимать буквально, но надо доискиваться ее символического значения, и в этом помогает один из служителей церкви — седоволосый старый джентльмен, говоривший проповедь с английским акцентом.

Генриэтта была для Бэнни убежищем от бушевавших в нем желаний и страстей. Он прибегал к ней как к какой-нибудь святой, как к мадонне, ожившей и действующей в стенах Тихоокеанского университета. Она была неизмеримо выше окружавшей ее толпы нарядных товарок, не употребляла ни румян, ни пудры, и ничто не препятствовало вульгарной капельке испарины появляться на ее правильном, точно выточенном носике. Вы могли мечтать о том, чтобы целовать ее пунцовые без тени губной помады губы, но этим мечтам суждено было навсегда оставаться только мечтами. В течение всех первых шести месяцев знакомства она называла вас "м-ром Россом", а потом — Арнольдом, считая, что это звучит более красиво. Пока вы продолжали вести с ней знакомство и искренно ценить ее, вы могли быть уверенным, что вы будете одним из наиболее сильных по знаниям в своей группе и — говоря словами ее маленькой черной, с золотым бордюром книжки — будете "почитать и слушаться как все гражданские власти, так и всех ваших преподавателей, духовных руководителей и наставников".

III

На рождественские каникулы Бэнни уехал в Парадиз, и как раз в это время там получились первые вести от Поля. Открытка со штемпелем Американской экспедиционной армии, но без обозначения места отправления. Простое почтовое открытое письмо, а не одна из тех открыток с видами, изображающими "сцены из жизни Иркутска", "сани, запряженные верблюдами", или что-нибудь в этом роде.

"Дорогая Руфь! — писал Поль. — Пишу только несколько слов, чтобы сказать, что я здоров и что все хорошо. Я получил твои три письма. Пожалуйста, пиши чаще. У нас много работы, и я интересно провожу время. Мой привет всем домашним, Бэнни и м-ру Россу. Любящий тебя Поль".

Руфь получила эту драгоценную весть за несколько дней до приезда Бэнни, и нечего говорить о том, сколько раз она читала и перечитывала эти слова, изучала каждую букву, каждый знак препинания. Бэнни не удовлетворила записка Поля — он нашел ее очень холодной, но не сказал, конечно, этого Руфи. Когда же он спросил об этом мнение отца, то м-р Росс сказал, что, без сомнения, все письма солдат проходят очень строгую цензуру и что Поль написал так кратко для того, чтобы быть уверенным, что его открытка дойдет.

— Но для чего же нужна такая строгая цензура? — спросил Бэнни.

М-р Росс ответил, что в такие времена приходится прибегать ко всему, чтобы только оберечь армию от пропаганды.

Когда Бэнни пришел к отцу говорить с ним о записке Поля, он застал его за чтением газеты, в которой были помещены самые последние сведения обо всем, что творилось на свете. Германская и австрийская империи с треском рушились, и это было большим торжеством для демократии. Но теперь друзьям демократии предстояло новое трудное дело — нужно было обуздать дикого зверя, именуемого большевизмом. Прежде всего они решили подействовать на него измором, для чего устроили блокаду на всех фронтах. Всюду же, где добропорядочные, почтенные представители русской интеллигенции и русской армии образовывали временные правительства, союзники спешили им на помощь, поддерживая их деньгами и вооружением. Генерал Деникин завладел югом России; на западе образовалась целая группа новых правительств; на севере — в Архангельске — антибольшевистская группа действовала под покровительством англичан и американцев. Что касается Сибири, то там еще в дни Керенского образовалось социалистическое правительство. Но все эти социалисты оказались пустыми говорунами, их правительство было свергнуто, и их заменил настоящий военный человек, адмирал Колчак, командовавший раньше царским флотом. За спиной этого адмирала стояли союзники, желавшие сделать его правителем Сибири, и американские войска были отправлены туда с целью охранять железнодорожный путь и держать его открытым для продвижения колчаковских войск. Разумеется, большевики и симпатизирующие им местные жители раздували этот факт, как только могли, и распространяли всевозможные слухи.

— Вот почему нам приходилось все письма подвергать строгой цензуре, — прибавил м-р Росс.

Бэнни не задавал более по этому поводу никаких вопросов. За те семь месяцев, которые он провел в лагере, он успел усвоить себе военную точку зрения. Он остро воспринимал всю опасность большевистской пропаганды и говорил себе, что если ему когда-нибудь придется иметь дело с теми, кто такой пропагандой занимается, то он на них немедленно донесет. Невинность его в этом отношении была так глубока и до того мало он был знаком с тактикой неприятеля, что совершенно не отдавал себе отчета в том, что как раз в это самое время он впитывал в себя яд этой пропаганды. И где? — в одном из классов своего университета, самого консервативного изо всех.

Нельзя в этом винить, конечно, переутомленного работой председателя университета д-ра Коопера. Не он, но пользующийся его полным доверием декан университета пригласил, по рекомендациям высших властей, молодого преподавателя, который заведовал перед тем отделом оказания помощи в Салониках и был сыном одного из известных пасторов-методистов. Это был Даниэль Вебстер-Ирвинг, и кому могло прийти в голову, чтобы человек с такой фамилией мог страдать от каких бы то ни было политических переворотов?