Вся правда о Муллинерах - Пэлем Грэнвил Вудхауз

— Ну-ну, не нужно давать волю фантазии.

— Это не фантазия.

— Неужели вы хотите серьезно убедить меня…

— Ладно! Вот попробуйте объяснить следующее. Книга, о которой вы упомянули, которую должны издать «Поддер и Уиггс», ну, «Тайная девятка». Стоит мне сесть писать, как сразу появляется девушка.

— В комнате?

— В романе.

— Вашим романам любовная интрига противопоказана, — наставительно сказал Маккинон, покачивая головой. — Она тормозит действие.

— Я знаю, что тормозит. И каждый день мне приходится вышвыривать это адское исчадие вон. Жуткая девица, Маккинон. Сладенькая, сюсюкающая, паточная, томная слюнтяйка с шаловливой улыбкой. Нынче утром она пыталась пролезть в эпизод, где Лестер Гейдж угодил в западню, расставленную загадочным прокаженным.

— Не может быть!

— Пыталась, пыталась, уверяю вас. Мне пришлось переписать три страницы, прежде чем я сумел выбросить ее оттуда. Но и это еще не самое худшее. Знаете, Маккинон, я сейчас воплощаю в жизнь сюжет типичного романа Лейлы Дж. Розоуэй, причем точно по схеме, которую она всегда использовала. И я вижу, как с каждым днем счастливая развязка надвигается все ближе. Неделю назад автомобиль сшиб девушку у моих дверей. Я был вынужден дать ей приют, и с каждым днем все яснее понимаю, что рано или поздно попрошу ее стать моей женой.

— Воздержитесь, — сказал Маккинон, закоренелый холостяк. — Вы слишком молоды, чтобы жениться.

— Как и Мафусаил, — ответил Джеймс, холостяк еще более закоренелый. — Тем не менее я знаю, что предложу ей руку и сердце. Все из-за влияния этого жуткого дома. Я чувствую себя яичной скорлупкой во власти смерча. Меня засасывает сила, слишком могущественная, чтобы я мог сопротивляться. Сегодня утром я поймал себя на том, что целую ее собачонку!

— Не может быть!

— Да, я ее поцеловал, хотя на дух не переношу эту псину. А вчера я встал на рассвете и собрал для нее букет полевых цветов, увлажненных росой.

— Родмен!

— Факт. Я положил их у ее двери и спустился вниз, понося себя последними словами. А в прихожей экономка посмотрела на меня с лукавой многозначительностью. И если она не прошептала: «Бог да благословит их юные сердечки!» — значит, мой слух меня обманул.

— Почему вы не соберете вещи и не уедете?

— В таком случае я лишусь пяти тысяч фунтов.

— А-а, — сказал мистер Маккинон.

— Я понимаю, что происходит. Все как в любом доме с привидениями. Сублимированные вибрации эфира моей тетки пронизали дом и сад, создав атмосферу, которая принуждает внутреннее «я» всех, кто вступает в соприкосновение с ней, подстраиваться под ее флюиды. Либо суть в этом, либо тут замешано четвертое измерение.

Мистер Маккинон презрительно засмеялся.

— Ну-ну, — сказал он еще раз. — Это все фантазии. Просто вы переутомились. Вот увидите, эта ваша атмосфера на меня никак не подействует.

— Потому-то я и попросил вас приехать. Надеялся, что вы сумеете разрушить чары.

— Разрушу, разрушу! — добродушно пообещал мистер Маккинон.

За обедом литературный агент почти все время молчал, но Джеймса это не встревожило. Мистер Маккинон всегда был молчаливым едоком. Время от времени Джеймс замечал, что он поглядывает на девушку, которой уже стало настолько лучше, что она могла спускаться в столовую, трогательно прихрамывая. Но прочесть что-либо на лице литературного агента было невозможно. Тем не менее просто смотреть на это лицо — уже было утешением. Такое невозмутимое, такое солидное, ну просто бесчувственный кокосовый орех.

— Вы мне очень помогли, — сказал Джеймс со вздохом облегчения, провожая мистера Маккинона после обеда к его автомобилю.

Мистер Маккинон промолчал. Он был словно погружен в размышления.

— Родмен, — сказал он, сев на заднее сиденье. — Я обдумал ваше предложение ввести в «Тайную девятку» любовную интригу. Мне кажется, вы совершенно правы. Именно ее не хватало роману. В конце-то концов, что в мире важнее любви? Любовь… любовь — да, это самое прекрасное слово в нашем языке! Введите в роман героиню, и пусть она выйдет замуж за Лестера Гейджа.

— Если, — угрюмо заявил Джеймс, — она умудрится в него пролезть, то замуж выйдет за загадочного прокаженного. Но послушайте, я не понимаю…

— Я изменился, увидев эту девушку, — продолжал мистер Маккинон, и, когда Джеймс в ужасе уставился на него, сваренные вкрутую глаза литературного агента наполнились слезами. Он откровенно хлюпнул носом. — Да, увидев, как она сидит там под розами, а вокруг льется благоухание жимолости и все такое прочее, и пичужки так звонко поют в саду, и солнышко ласкает ее личико. Девочка чистая, как воздух гор Шотландии моей! — прошептал он, утирая глаза. — Чистая, как воздух гор моих, Родмен! — произнес он дрожащим голосом. — Я решил, что мы обошлись слишком жестоко с Поддером и Уиггсом. Дом Уиггса недавно посетил тяжкий недуг. Ну как можно жестоко обойтись с человеком, чей дом посетил тяжкий недуг, а? Нет-нет! Я аннулирую этот договор: двенадцать процентов и никаких авансов.

— Что?!

— Но вы при этом ничего не потеряете, Родмен. Нет-нет, вы ничего на этом не потеряете, малый. Я собираюсь отказаться от положенного мне процента. Девочка чистая, как воздух гор моих!

Автомобиль покатил по дороге. Мистер Маккинон отчаянно сморкался на заднем сиденье.

— Это конец! — сказал Джеймс.

Тут необходимо сделать паузу и обозреть непредубежденным оком ситуацию, в которой очутился Джеймс Родмен. Среднестатистический человек не сумеет оценить ее должным образом, если не поставит себя на место Джеймса. Ему покажется, что Джеймс поднял много шума из ничего. С каждым днем его притягивала все ближе и ближе обворожительная девушка с большими голубыми глазами. Бесспорно, ему можно позавидовать, а уж никак не жалеть его.

Однако нам следует помнить, что Джеймс был врожденным холостяком. И никакой обыкновенный мужчина, мечтательно предвкушающий в будущем уютный семейный очаг с любящей женой, которая подает ему шлепанцы и меняет граммофонные пластинки, не в состоянии постичь неукротимую мощь инстинкта самосохранения, что властвует над врожденным холостяком в момент приближения опасности.

Джеймс Родмен от природы питал ужас к брачным союзам. Несмотря на молодость, он успел обзавестись множеством привычек, дорогих ему, как сама жизнь. И он чувствовал, что жена покончит с этими привычками еще до истечения последней недели медового месяца.

Джеймс любил завтракать в постели, а позавтракав — покурить в постели, выбивая пепел из трубки на ковер. Какая жена потерпит подобное сибаритство?

Джеймс любил проводить свои дни в тенниске, серых брюках спортивного покроя и шлепанцах. Какая жена успокоится, пока не напялит на мужа жесткий воротничок, тесные штиблеты и строгий костюм и не потащит его с собой на thеs musicaux.[7]