Вся правда о Муллинерах - Пэлем Грэнвил Вудхауз

— Вот именно, — подтвердил епископ. — Абсолютно.

Гипатия радостно вскрикнула:

— Правда? У вас нет возражений?

— Ну конечно. Сирил?

— Ни единого, дамочка.

Лицо Гипатии омрачилось.

— Боже мой! — сказала она.

— Что случилось?

— Так мне же придется ждать не один час, прежде чем рассказать ему. Только подумайте! Ждать и ждать!

Епископ засмеялся своим заразительным смехом:

— Зачем ждать, моя милая? Чем скорее, тем лучше.

— Но он же лег спать…

— Так разбуди его, — сердечно посоветовал епископ. — Вот что я предлагаю. Ты, я, Присцилла — и вы с нами, да, Сирил? — отправимся сейчас же к нему, станем у него под окном и закричим.

— Или будем бросать в окно камешки, — предложила леди епископша.

— Разумеется, моя дорогая, если ты предпочитаешь этот способ.

— А когда он высунет голову, — сказал полицейский, — может, будем держать наготове садовый шланг и обдадим его? Вот смеху-то будет!

— Мой милый Сирил, — сказал епископ, — вы умеете предусмотреть все. Непременно употреблю свое влияние на власти предержащие, чтобы вас возвели в ранг, который предоставит вашим талантам более широкое поле деятельности. Так в путь! Вы с нами, мой милый Муллинер?

Августин покачал головой:

— Я должен дописать проповедь.

— Как скажете, Муллинер. В таком случае, если вы любезно оставите окно открытым, мой дорогой, мы сможем вернуться в наши постели по завершении этой благой миссии, не потревожив никого в доме.

— Ладненько, епискуля.

— Ну пока-пока, Муллинер.

Августин взял ручку и вновь принялся трудиться над проповедью. Он слышал, как в благоухающей ночной тьме замирают, удаляясь, четыре голоса, исполняя старинную английскую хоровую песню.

— «Веселое сердце благотворно, как врачевство». Притчи, семнадцать, двадцать два, — негромко сказал Августин.