Легенда об Уленшпигеле - Шарль де Костер

И сыщики, мясники, девицы – все, издеваясь над Уленшпигелем, показывали ему язык. А Ламме побагровел от злости, как петушиный гребень, пот с него катился градом, но он молчал.

– Выставь нам вина и закуски, – сказали мясники и сыщики.

– Ну-с, моя ненаглядная, – снова позвякивая монетами, обратился Уленшпигель к старухе Стевен, – раз такое дело, давай нам вина и закуски, а вино мы будем пить в звонких бокалах.

Тут девицы снова прыснули, а старуха Стевен опять показала клыки.

Со всем тем она сходила в кухню и на погреб и принесла ветчины, колбасы вареной, яичницы с колбасой и звонкие бокальчики, названные так потому, что они стояли на ножках и при малейшем толчке звенели, как колокольчики.

И тогда Уленшпигель сказал:

– Кто хочет есть – ешьте, кто хочет пить – пейте!

Сыщики, девицы, мясники, Жиллина и старуха Стевен от радости затопали ногами и забили в ладоши. Потом все расселись: Уленшпигель, Ламме и семь мясников – вокруг большого почетного стола, а сыщики с девицами – вокруг двух небольших столиков. И принялись пить и есть, громко чавкая, а тем двум сыщикам, что оставались снаружи, их товарищи предложили тоже принять участие в пирушке. И из котомок у этих двух сыщиков торчали веревки и цепи.

А старуха Стевен высунула язык и, хихикнув, сказала:

– Отсюда никто не уйдет, не расплатившись!

И тут она заперла все двери, а ключи положила в карман. Жиллина подняла бокал и сказала:

– Птичка – в клетке. Выпьем по этому случаю!

А две девушки, Гена и Марго, спросили ее:

– Ты опять кого-то предашь на смерть, злая женщина?

– Не знаю, – отвечала Жиллина. – Выпьем!

Но три девушки не захотели пить с нею.

Тогда Жиллина взяла виолу и запела:

Под звон моей виолы

Я день и ночь пою;

Мой норов развеселый:

Любовь я продаю.

Астарта захотела

Свой пыл в меня вдохнуть —

В божественное тело,

В трепещущую грудь.

Полна мошна тугая?

Пусть ливень золотых

Прольется вмиг, сверкая,

У белых ног моих.

Мне мать – нагая Ева,

Отец мне – сатана.

Твои мечтанья дева

В явь обратить вольна.

Я буду робкой, властной,

Холодною, шальной,

Стыдливой, сладострастной —

Что хочешь, дорогой!

Все продается ныне:

Терзанья, благодать,

Душа и взор мой синий...

Могу и смерть продать!

Под звон моей виолы

Я день и ночь пою,

Мой норов развеселый:

Любовь я продаю.

И пока Жиллина пела, она была так хороша, так мила, так обворожительна, что все мужчины – сыщики, мясники, Ламме и Уленшпигель – были растроганы и, околдованные ее чарами, молча улыбались.

Но вдруг Жиллина расхохоталась и, взглянув на Уленшпигеля, сказала:

– Вот как заманивают птичек в клетку!

И чары ее мгновенно рассеялись.

Уленшпигель, Ламме и мясники переглянулись.

– Ну как, заплатите вы мне? – обратилась к Уленшпигелю старуха Стевен. – Заплатите вы мне, мессир Уленшпигель, молодец по части добывания жира из проповедников?

Ламме хотел было ей ответить, но Уленшпигель сделал ему знак молчать и сказал старухе Стевен:

– Мы вперед не платим.

– Я свое получу из твоего наследства, – ввернула старуха Стевен.

– Гиены питаются трупами, – отрезал Уленшпигель.

– Да, да, – вмешался один из сыщиков, – эти двое ограбили проповедников – больше трехсот флоринов! Жиллине есть чем поживиться.

А Жиллина опять запела:

Купи лобзаний счастье,

Улыбок благодать,

Смех, слезы, сладострастье...

Могу и смерть продать!

И, смеясь, воскликнула:

– Выпьем!

– Выпьем! – крикнули сыщики.

– Выпьем! – подхватила старуха Стевен. – Слава тебе, Господи: двери заперты, на окнах крепкие решетки, птички в клетке – выпьем!

– Выпьем! – сказал Уленшпигель.

– Выпьем! – сказал Ламме.

– Выпьем! – сказали семеро.

– Выпьем! – сказали сыщики.

– Выпьем! – наигрывая на виоле, сказала Жиллина. – Выпьем за то, что я красивая! В сети моей песенки я могла бы самого архангела Гавриила залучить.

– Стало быть, выпьем, – подхватил Уленшпигель, – и, чтобы увенчать наше пиршество, выпьем самого лучшего вина. Пусть в каждую частицу наших жаждущих тел проникнет капля жидкого огня!

– Выпьем! – сказала Жиллина. – Еще двадцать таких пескарей, как ты, и щуки перестанут петь.

Старуха Стевен принесла еще вина. Сыщики и девицы жрали и лакали. Семеро, сидя за одним столом с Уленшпигелем и Ламме, бросали девицам ветчину, колбасу, куски яичницы, бутылки, а те ловили все это на лету, подобно тому как заглатывают карпы пролетающих низко над прудом мошек. А старуха Стевен хохотала, обнажая клыки, и все показывала на фунтовые пачки свечей по пяти в каждой, висевшие над стойкой. То были свечи для девиц. Затем она обратилась к Уленшпигелю:

– На костер идут со свечкой сальной в руке. Хочешь, я тебе загодя подарю одну?

– Выпьем! – сказал Уленшпигель.

– Выпьем! – сказали семеро.

А Жиллина сказала:

– Глаза у Уленшпигеля мерцают, как у умирающего лебедя.

– А если их бросить свиньям? – ввернула старуха Стевен.

– Ну что ж, они полакомятся фонарями. Выпьем! – сказал Уленшпигель.

– Когда тебе на эшафоте просверлят язык каленым железом, как ты будешь себя чувствовать? – спросила старуха Стевен.

– Удобнее будет свистеть, только и всего, – отвечал Уленшпигель. – Выпьем!

– Когда тебя повесят, а твоя сударка придет на тебя полюбоваться, ты будешь не таким речистым.

– Пожалуй, – сказал Уленшпигель. – Но зато я стану тогда тяжелее и упаду прямо на твою очаровательную харю. Выпьем!

– А что ты скажешь, когда тебя высекут и выжгут клейма на лбу и плечах?

– Скажу, что это ошибка, – отвечал Уленшпигель, – вместо того чтобы изжарить свинью Стевен, ошпарили хряка Уленшпигеля.

– Ну, раз все это тебе не по вкусу, – сказала старуха Стевен, – то тебя отправят на королевские корабли, привяжут к четырем галерам и четвертуют.

– В сем случае акулы съедят мои четыре конечности, а что им не понравится, то доешь после них ты. Выпьем! – сказал Уленшпигель.