Легенда об Уленшпигеле - Шарль де Костер

Подойдя к опушке Петегемского леса, Ламме сказал Уленшпигелю:

– Я сейчас изжарюсь. Посидим в тени!

– Посидим, – согласился Уленшпигель.

Они сели на траву, под деревом, и в эту минуту мимо них пробежало стадо оленей.

– Будь начеку, Ламме! – заряжая свою немецкую аркебузу, сказал Уленшпигель. – Вон старые крупные самцы – они гордо носят могучие свои привески и девятиконечные рога. Рядом дробно стучат копытцами стройные однолетки – их телохранители, готовые в любую минуту защитить стариков острыми своими рожками. Они спешат к своему пристанищу. А теперь я взведу курок, и ты тоже. Огонь! Старый олень ранен. Однолетку попало в бедро. Удирает. Будем гнать его, пока не свалится. А ну, за мной, беги, скачи, лети!

– Узнаю своего взбалмошного друга, – заметил Ламме. – И что выдумал – гнаться за оленями! Без крыльев летать – напрасный труд. Все равно не догонишь. О жестокий мой спутник! Откуда ты взял, что я так же проворен, как ты? Я обливаюсь потом, сын мой, я обливаюсь потом и сейчас упаду. Смотри: поймает тебя лесничий – попадешь на виселицу. Олени – королевская дичь. Пусть они себе бегут, сын мой, – ведь все равно не поймаешь.

– Вперед, вперед! – вскричал Уленшпигель. – Слышишь, как шуршат его рога в листве? Словно ветер шумит. А что сломанных веток, что листьев-то на земле! Так, еще одна пуля угодила ему в бедро! Будет у нас сегодня обед!

– Да ведь олень пока еще не изжарен! – заметил Ламме. – Пусть себе мчатся бедные животные. Ой, как жарко! Сейчас упаду и не встану.

Внезапно отовсюду набежали оборванные и вооруженные люди. Залаяли собаки и бросились в угон за оленями. Четверо угрюмого вида мужчин, окружив Ламме и Уленшпигеля, повели их в глубь леса, и в самой лесной глухомани глазам Уленшпигеля и Ламме открылась поляна, а на той поляне они увидели целый табор: тут были женщины, дети и великое множество мужчин, вооруженных кто чем – и шпагами, и арбалетами, и аркебузами, и копьями, и рогатинами, и рейтарскими пистолетами.

Уленшпигель обратился к ним с вопросом:

– Кто вы, разбойнички или же Лесные братья[205]? Сдается мне, что вы тут целым станом спасаетесь от преследований.

– Мы – Лесные братья, – отвечал сидевший у огня и жаривший на сковороде птицу старик. – А ты кто таков?

– Я родом из прекрасной Фландрии, – отвечал Уленшпигель, – я и живописец, я и крестьянин, я и дворянин, я и ваятель. И странствую я по белу свету, славя все доброе и прекрасное, а над глупостью хохоча до упаду.

– Коли ты видел много стран, – снова заговорил старик, – стало быть, сумеешь выговорить Schild ende Vriendt (щит и друг) так, как выговаривают гентцы. А не сумеешь – значит, ты не настоящий фламандец и будешь казнен.

– Schild ende Vriendt, – произнес Уленшпигель.

– А ты, толстопузый, чем занимаешься? – обратившись к Ламме, спросил старик.

– Я проедаю и пропиваю мои имения, поместья, фермы, хутора, разыскиваю мою жену и всюду следую за другом моим Уленшпигелем.

– Коли ты много странствуешь, стало быть, знаешь, как зовут в Лимбурге уроженцев Веерта, – сказал старик.

– Нет, не знаю, – отвечал Ламме. – А вот не знаете ли вы, как зовут того мерзавца и негодяя, который похитил мою жену? Назовите мне его имя, и я уложу его на месте.

Старик же ему сказал:

– На этом свете не возвращаются, во-первых, истраченные монеты, а во-вторых, жены, сбежавшие от опостылевших им мужей. – Затем старик обратился к Уленшпигелю: – А ты знаешь, как зовут в Лимбурге уроженцев Веерта? – спросил он.

– Raeksteker’ами (заклинателями скатов), и вот почему, – отвечал Уленшпигель. – Однажды с повозки рыбника упал живой скат, а старухи, глядя, как он трепыхается, решили, что в него вселился бес, и говорят: «Пойдем за священником – пусть он из него изгонит беса». Священник беса изгнал, а ската унес с собой и отлично поджарил его во славу жителей Веерта. Такую же участь да пошлет Господь Бог и кровавому королю!

В лесу между тем заливались собаки. По лесу бежали вооруженные люди и пугали зверя криками.

– Это они за теми двумя, которых я ранил, – заметил Уленшпигель.

– Они пойдут нам на обед, – сказал старик. – А как называют в Лимбурге уроженцев Эндховена?

– Pinnemaker’ами (засовщиками), – отвечал Уленшпигель. – Когда неприятель подошел к их городу, они вместо засова задвинули городские ворота морковью. Откуда ни возьмись набежали гуси, жадные их клювы мигом расклевали морковь, и в Эндховен ворвался враг. А чтобы расклевать тюремные засовы, за которыми томится свобода совести, нужны клювы железные.

– Коли с нами Бог, то кто же нам тогда страшен? – заметил старик.

– Собаки лают, люди воют, ветки хрустят – точно буря мчится по лесу, – сказал Уленшпигель.

– А что, оленье мясо вкусно? – поглядывая на сковороду, спросил Ламме.

– Крики загонщиков не умолкают, – обратившись к Ламме, сказал Уленшпигель. – Собаки совсем близко. Экий содом! Олень! Олень! Берегись, мой сын! Ах, проклятый зверь! Свалил моего толстого друга вместе со всеми сковородками, горшками, котлами и кусками мяса. А женщины и девушки в ужасе разбегаются. Никак у тебя кровь течет, сын мой?

– Ты еще смеешься, негодник! – вскричал Ламме. – Да, у меня течет кровь, он наподдал мне рогами в зад. Вот гляди: и штаны разорваны, и мякоть, да еще и превосходное жаркое валяется на земле. Ой! Так у меня через седалище вся кровь утечет.

– Этот олень оказался предусмотрительным хирургом: он спас тебя от апоплексии, – заметил Уленшпигель.

– Скотина ты бесчувственная! – вознегодовал Ламме. – Не буду я больше с тобой странствовать. Я останусь с этими добрыми людьми. Как тебе не совестно? Ты меня совсем не жалеешь, а я за тобой, как собачонка, невзирая ни на метель, ни на стужу, ни на дождь, ни на град, ни на ветер, и в такую жару, когда у меня душа вместе с потом выходит!