Камеи для императрицы - Алла Бегунова

Лакеи принесли гостям тарелки с десертом, который представлял собой разрезанный на куски многослойный бисквитный торт с цукатами и сливочным кремом. Генерал-поручик Суворов прилежно занялся им и погрузил десертную ложку в самый центр цукатно-кремовой композиции. При этом он рассеянно поднял глаза на Анастасию, видимо, почувствовав ее пристальный взгляд.

— Монахи в обители Святого Климента, — сказала она, — так полюбили вас, что поминают «во здравие» на каждой воскресной службе…

— Вы были в Инкермане? — спросил Суворов.

— Да, совсем недавно.

— По какому случаю?

— Просто страсть к путешествиям.

При этих словах генерал-поручик посмотрел на соседку по столу более внимательно. Суворов отлично знал, к какому ведомству могут принадлежать люди, одержимые страстью путешествовать по таким, сопредельным с Россией государствам, как Польша или Крымское ханство, пережившим вторжение русской армии, погруженным в смуту и неумолимо приближающимся к собственному распаду.

— Вам понравилось в Крыму? — с благожелательной улыбкой спросил Суворов у Анастасии.

— О да. Я в восторге от его достопримечательностей. Удалось многое увидеть, многое сделать. Поистине благословенная земля!

— Но работы там — непочатый край… — Генерал-поручик задумался. — Большие трудности будут с нашим другом Шахин-Гиреем.

— Вы вернетесь туда?

— Думаю, что придется…

Может быть, их новая встреча еще впереди. Будет на ней и свободный обмен мнениями, и поиски взаимопонимания, и выводы, после долгих споров принятые обеими сторонами. Но сейчас полковник Бурнашов ни с того ни с сего стал прислушиваться к их тихой беседе, мало похожей на светский, ни к чему не обязывающий разговор. Чтобы отвлечь его, Анастасия как бы невзначай прислонилась к плечу командира Ширванского пехотного полка.

Степан Данилович и до этого момента считал Георгиевский бал вполне удавшимся. Большим сюрпризом для него стало появление здесь вдовы подполковника Аржанова, которую он ранее разыскивал совершенно безрезультатно. В голове полковника сложился целый план действий, и первым пунктом в нем было сопровождение очаровательной Анастасии Петровны до ее квартиры, а также разговор о визите, какой он намеревался нанести ей на следующий день. Теперь же Бурнашов расхрабрился настолько, что, помогая своей даме встать из-за стола, положил руку ей на талию и в общей суете сумел этаким манером довести ее аж до выхода из парадного зала.

Здесь произошел один весьма странный, по его мнению, инцидент. Сначала их чуть не сбил с ног адъютант Светлейшего в кирасирском мундире. Он стал кланяться и извиняться, объясняя, что спешил на вызов своего шефа. В ходе этих бурных, но бестолковых объяснений оказалось, что под руку госпожу Аржанову уже держит не Бурнашов, а бойкий поручик. Полковник хотел возмутиться этим. Вдруг его сзади обнял за плечи «однокорытник» Петр Иванович Турчанинов и спросил, почему он не хочет ехать к нему в гости, чтобы посидеть вместе за чаркой доброго вина, как то бывало в дни их веселой молодости.

Сам не зная, почему, Бурнашов согласился ехать к управителю канцелярии. С Анастасией ему пришлось прощаться слишком быстро. Уходя, он видел, что она стоит у дверей и разговаривает с молодым кирасиром. Впрочем, это видение недолго занимало его. У Турчанинова собралась дружная компания офицеров, в том числе с георгиевскими крестами. Они желали продолжать праздник своего ордена.

Командира Ширванского полка тут приняли хорошо. Однако вместо вина на столе стояла водка, за первой выпитой чаркой последовали другие, и на шестой полковник сбился с их счета. Утром он очнулся на чужом диване, с чугунной похмельной головой…

Анастасия вошла в спальню Светлейшего, смиряя волнение. Все здесь показалось ей знакомым до сердечной боли. Голубые изразцы печи, натопленной, как в тот, первый раз, до духоты. Светло-голубого тяжелого бархата шторы на окнах. Темно-голубой ковер с длинным ворсом, заглушающим шаги. Из мебели, конечно же, французского производства, в спальне находились кровать, очень просторная, гардероб, небольшой комод, придвинутый к стене, и два стула, обитые голубой в белую полоску тканью. Легкий запах лаванды стоял в комнате. Так пахли льняные простыни, наволочки, пододеяльник на разобранной постели, сиявшие в полутьме, как рождественский свежий снег.

Перед постелью Анастасия замерла в смущении, настолько вызывающим у нее запретные воспоминания было это белоснежное белье. Потемкин остановился близко к ней, но сзади. Она ждала, что он будет делать дальше. Светлейший не спешил. Только его дыхание она ощущала на своих плечах, полностью открытых в бальном платье.

— Вы хотите, чтобы я раздел вас? — услышала она его голос, сейчас звучавший с легкой хрипотцой.

Она призналась, помедлив немного:

— Да, ваше высокопревосходительство.

— Кто раздевал вас в Крыму?

— Горничная Глафира.

— А князь Мещерский?

— Нет, никогда.

— Почему?

— Я избегаю подобного рода отношений со своими деловыми партнерами.

— Это очень хорошее правило, ваше высокоблагородие… — Светлейший коснулся ее шеи горячими губами и наконец положил ей руки на талию. Дрожь пробежала по ее толу, но она старалась быть спокойной:

— Рада, что вы одобряете мои правила.

— Я одобряю все ваши действия в этой поездке.

— Правда? — Она не выдержала и повернулась к нему лицом, приподнялась на носки и поцеловала его долгим поцелуем.

Тяжелое, большое, напряженное тело мужчины, впервые подарившего ей радость плотской любви, было рядом. От него исходила почти животная сила. Однако он выжидал, точно зверь в засаде. Он даже сейчас не привлек ее к себе, как делал это раньше — нетерпеливо, жадно, даже грубо.

— Ну же… — попросила она. — Пожалуйста.

Среди многих умений князя Потемкина, приобретенных им во время жизни в Зимнем дворце, было и умение ловко расшнуровывать дамские корсажи на бальных платьях. Как ни странно, первый урок преподала своему молодому фавориту сама Екатерина Алексеевна. Смеясь, царица показала ему тайный узел на шнуре, завязанный там, где корсаж пристегивался к юбкам, и заверила, что если один конец шнура резко потянуть вниз, то шнуровка на корсаже распустится быстро.

Не всегда ему удавалось привести в действие эту систему. Бывало — особенно на первых порах их бурного романа, — оставшись наедине со своей августейшей возлюбленной, он волновался так, что руки дрожали. Узел под корсажем становился непреодолимым препятствием. Тогда она требовала, чтобы он ушел за ширмы, и вызывала камеристку. Будущий губернатор Новороссийской и Азовской губерний лишь издали наблюдал, как падают одна за другой юбки, как раскрывается, подобно створкам раковины, корсаж и прозрачное полотно батистовой рубашки свободно облегает стан императрицы, конечно, не юношески хрупкий, но даже в ее сорокапятилетнем возрасте сохраняющий весьма приятные формы.