Горечь войны - Найл Фергюсон

Варвары, захватившие Антверпен, наказали несчастных бельгийских священников за их героический отказ звонить в церковные колокола, повесив их внутри колоколов вниз головами вместо колокольных языков ¹⁴⁰.

Этот сюжет впоследствии оказался фальшивкой, однако довоенные фотографии российских погромов, действительно, публиковались в качестве “примеров” того, как ведут себя германские войска в Бельгии. Sunday Chronicle, как и многие другие британские газеты, рассказывала, что немцы отрубали руки бельгийским детям. Раздувавший страх перед германским вторжением в Англию еще в довоенные времена журналист Уильям Ле Ке с плохо скрываемым наслаждением сообщал о “диких, кровавых и разнузданных оргиях”, которым якобы предавались немцы. Эти оргии, по его словам, включали в себя “безжалостное изнасилование и убийство беззащитных женщин, девушек и девочек”. Другие авторы с неменьшим удовольствием расписывали, как германские солдаты “заставляют шестнадцатилетних девочек пить”, затем “скопом насилуют” их на лугу, а потом “прокалывают им груди… штыками”. Еще одним любимым пропагандистами образом был проткнутый штыком младенец. Дж. Х. Морган даже обвинил немцев в том, что они “подвергают содомии… маленьких детей”. В 1914–1918 годах в Англии было опубликовано не менее одиннадцати брошюр о германских злодеяниях в Бельгии – в том числе в 1915 году официальный доклад лорда Брайса “о предполагаемых германских зверствах” ¹⁴¹. Веллингтон-Хаус при Мастермане озаботился переводом и отправкой за границу большей части этих брошюр – и зверства оказались отличным экспортным товаром. На американских плакатах, рекламировавших “Заем свободы”, нередко изображали скудно одетых бельгийских нимф в лапах обезьяноподобных гуннов. Это должно было распалить публику – и побудить покупать облигации военного займа ¹⁴².

Более сдержанные авторы стремились противопоставить идеалы Западной Европы – или “англоговорящего мира”, – подразумевающие “свободу и подчинение закону”, нравам “германской военной касты”, предпочитающей править “железом и кровью” ¹⁴³. Энтони Хоуп, автор “Узника Зенды”, в своем “Новом (Германском) Завете” высмеивал германский милитаризм и пародировал Бернгарди. Харди также осуждал “писанину Ницше, Трейчке, Бернгарди и так далее” ¹⁴⁴. Подобные доводы позволяли совестливым либералам из Daily News проводить различие между немецким народом, против которого, как они уверяли, они ничего не имели, и “тиранией, в тисках которой он находится”. В результате война начинала выглядеть “последней и решительной битвой между старым и новым миром” ¹⁴⁵.

Еще одна любимая тема британской пропаганды, предназначавшаяся специально для американской аудитории и подхваченная Гербертом Уэллсом, заключалась в том, что Англия ведет войну с “круппизмом… с гигантской боевой машиной… с омерзительной и грандиозной торговлей орудиями смерти” ¹⁴⁶. В произведениях Уэллса, написанных в начале Первой мировой, она, как ни странно это звучит, превращалась в войну за “разоружение и мир во всем мире” ¹⁴⁷. Еще точнее совпал с настроениями американцев его знаменитый сборник статей “Война, которая покончит с войнами”, выпущенный 14 августа и сильно повлиявший на риторику Вудро Вильсона.

Пропагандисты также с удовольствием очерняли национальную культуру противника. Британские авторы – отчасти в ответ на германский манифест “К культурному миру” – издевались над “грубостью и тяжеловесной эрудицией”, характерными для “тевтонской профессуры” ¹⁴⁸. Британские ученые, десятилетиями преклонявшиеся перед ригоризмом германских университетов, сразу же ухватились за эту тему. Гилберт Мюррей опустился до насмешек над германскими исследователями, которые “тратят жизнь на изучение узких и мелочных тем… лишенных и значения, и красоты, и вдохновения”. В Кембридже сэр Артур Квиллер-Куч объявил войну “сухой мякине [немецкого] исторического исследования и [немецкой] критики” ¹⁴⁹. “Германская эпоха сносок на исходе”, – провозгласил один оксфордский оптимист ¹⁵⁰. Построения Томаса Манна о второсортности британской “цивилизации” по сравнению с германской Kultur (особенно с Вагнером) были выкроены из того же дрянного материала и наглядно демонстрировали, что пристрастие к сноскам – далеко не главная беда германской интеллектуальной жизни ¹⁵¹. В это трудно поверить, но в Англии интеллектуалы искренне думали, что они воюют со сносками, а в Германии – что они защищают ми-бемоль.