Вся моя жизнь - Джейн Фонда

Это воспринимается легче, чем американские бомбардировщики в небе. Джон Салливан, директор квакерской организации “Американский комитет Друзей на службе обществу”, тоже тут. Он меня не узнает: возможно, просто видит меня в необычной обстановке (обычной ее никак не назовешь), но я действительно сама на себя не похожа – без косметики, растрепанная, усталая. Меня так и подмывает обратиться к нему: “Вообще-то я Джейн Фонда”.

Салливан спрашивает, когда и зачем я приехала. Впоследствии, описывая свою поездку, он процитирует мои слова о том, что “американцы обязательно должны были высказаться против бомбардировок, поскольку мирный план Никсона не содержал даже намека на победу, и, если бы все промолчали, постепенно он всё разгромил бы”, что я “не верю в готовность Никсона принять коалиционное правительство в Сайгоне” и что “после того как американцы уйдут, Ханой больше не потерпит правительство Тхьеу”. Недурное выступление для полусонного человека со сломанной ногой – если я и вправду всё это сказала!

В ту ночь воздушную тревогу объявляют еще два раза. Когда сирена гудит в третий раз, мне уже плевать и я остаюсь в кровати.

В 5:30 утра я на ногах, выхожу из отеля и вновь, как накануне вечером, поражаюсь оживлению в городе. Все торопятся то ли потому, что до 9 утра обычно не бомбят, то ли традиция такая (бомбежки, безусловно, тоже стали традицией) – не знаю. Автомобилей не видать (мне говорили, что здесь у людей нет собственных машин), но очень много велосипедов и пешеходов, все целеустремленно куда-то бегут и едут. Поверх уличной сутолоки из установленных на перекрестках динамиков вещает мелодичный женский голос. Что говорит диктор, понять нельзя – это утренние новости, какая-то агитка или рассказ о героях Вьетнама былых времен? Как потом выяснится, этот голос не смолкает до самой ночи, иногда перемежаясь с песнями. Спустя какое– то время он уже кажется мне не таким милым, особенно когда я понимаю, что это главным образом политическая пропаганда. Я привыкаю не обращать внимания на радио.

Когда мы едем в больницу Вьетнамско-советской дружбы, где должны осмотреть мою ногу, становится уже светло. Приезжают и уезжают замаскированные машины с выключенными фарами. В больнице два вьетнамских доктора, которых предупредили о моем появлении, укладывают меня на стол, чтобы сделать рентген, – по крайней мере, они пытаются его сделать. Едва я улеглась, как взвывают сирены, и мне помогают спуститься в больничное бомбоубежище, точно такое же, как в отеле, только попросторнее; на этот раз его быстро заполняют врачи и те пациенты, кого можно транспортировать.

Паники я не чувствую – видимо, все привыкли к ритуальным нарушениям дневного распорядка. Я впервые попадаю в бомбо убежище вместе с вьетнамцами, из-за чего происходящее кажется мне еще более нереальным. Я испытываю чувство колоссальной вины за то, что занимаю место в убежище и отнимаю время у двух докторов, на чью страну напала моя страна. Госпожа Ти, переводчица, которая меня сегодня сопровождает, объясняет им, что я американка, и это вызывает всеобщее возбуждение. Я пытаюсь разглядеть в глазах окружающих признаки вражды. Не вижу. Еще долго после окончания войны передо мной будут стоять эти беззлобные лица.

Бомбежка прекращается, и мы возвращаемся в рентгеновский кабинет – лишь для того, чтобы нас снова остановили сирены. Наверно, только через час врачам удается наконец сделать снимок. У меня действительно оказалась небольшая трещина поперек стопы. Снимая гипс, который мне наложили в Советском Союзе, доктора вдруг начинают смеяться и весело переговариваться. Госпожа Ти, неотлучно находившаяся при мне, говорит, что их насмешила халтура советских врачей – между гипсом и кожей не было марлевой салфетки, а неправильно приготовленная смесь внутри не схватилась… и слава Богу! Застывший гипс пришлось бы отдирать вместе с кожей.

Мне объясняют, что сейчас сделают припарку на ступню и щиколотку из корня хризантемы. В нем масса полезных и целебных веществ, поэтому беременные женщины во Вьетнаме даже заваривают его, как чай, и пьют настой. “Война вынудила нас рассчитывать в лечении только на самые простые средства, которые есть у нас под рукой”, – говорит один из докторов. Интересно, Адель Дэвис знает про это средство?

Снадобье нещадно воняет, но врачи уверяют, что через несколько дней опухоль спадет и трещина зарастет. Лекарство с таким “ароматом” должно подействовать обязательно! Не могу не отметить скрытую в этом эпизоде иронию: аграрная страна, пешка Советов, как уверяют в США, живет на осадном положении, но разумом, духом и уж во всяком случае в медицине ее народ абсолютно независим – и отлично справляется.

Когда мы едем по Ханою, я отмечаю, что улицы чисто выметены, нигде не видно ни мусора, ни каких-либо признаков бедности, нет нищих и бездомных – и очень мало детей. Почти всех детей, говорит госпожа Ти, вывезли из города туда, где люди живут нормально. “Школы, университет, больницы и заводы эвакуированы и вновь отстроены в сельской местности, иногда под землей или в пещерах”. Должно быть, за годы борьбы против французского колониализма – а может, и против японского, китайского и монгольского вторжения – вьетнамцы научились прекрасно приспосабливаться к любым условиям.

По пути мы явно привлекаем к себе внимание. Машин вообще очень мало, и вероятно, люди думают, что в автомобилях ездят важные шишки. Прохожие машут руками, несколько подростков бегут рядом, пытаясь разглядеть через окна, кто же там внутри. Они видят меня и что-то кричат водителю. Госпожа Ти объясняет, что они спрашивают, откуда я – из России? “Американка”, – отвечает водитель, и это вызывает одобрение!

– Почему их так радует, что я американка? – спрашиваю я госпожу Ти, не веря своим глазам.

– Лозунгов “янки, убирайтесь домой” вы тут не увидите, – отвечает она. – Наш народ не против американцев. Воронки от бомбежек ассоциируются у нас не с Америкой, а с Никсоном и Джонсоном.

Уму непостижимо. Хотела бы я, чтобы Том тоже был здесь и мы вместе поразмыслили бы над этим.

Я еду в крупнейшую в Северном Вьетнаме больницу Батьмай. Несмотря на многочисленные обстрелы с воздуха, больница продолжает функционировать. Несколько хирургов, не сняв синих костюмов и масок, выходят побеседовать со мной. Я спрашиваю, как они умудряются работать. Они рассказывают о том, как во время бомбежек выводят пациентов в убежища с оборудованной там операционной.

Всего лишь через два дня я уже могу обходиться без костылей, отек на ноге практически прошел. Когда я вернусь домой, можно будет заняться продвижением на рынке чудодейственного корня хризантемы!

Я наношу визит в Комитет по расследованию военных преступлений США во Вьетнаме, который возглавляет полковник Ха Ван Лау, впоследствии посол Вьетнама в ООН. Полковник Лау показывает мне экспозицию. Там представлены осколочные бомбы калибра 12 тысяч фунтов, кассетные и шариковые бомбы, белый фосфор – о таких видах вооружения я слышала от ветеранов Вьетнама на процессе о военных преступлениях. Словно железная инсталляция, расположилась на полу оболочка “материнской” бомбы на 3 тысячи фунтов, начиненная мелкими снарядами колоссальной разрушающей силы, которые разлетаются во все стороны и взрываются не сразу, а с задержкой. На полках в застекленных витринах – менее громоздкие средства вооружения и фотографии, по которым можно судить о том, что будет, если всё это оружие применить против людей или, в случае дефолиантов, в лесах.