Командир Разведгруппы. За линией фронта - Анатолий Терещенко

Поход на Братиславу продолжался…

Это был тяжелый путь не только потому, что стояли холодные, снежные дни сорок четвертого года. В словацких горах среди хрупкого снежного безмолвия безраздельно свирепствовала смерть: от переохлаждения, от ранения, от болезни, от предательской минной растяжки или прицельного снайперского выстрела противника.

Когда разведчики спускались с гор, они встречались с другой бедой — густыми и плотными моросящими дождями. Только движение при ходьбе разогревало людей и, конечно, подаренные отряду местными жителями несколько лошадей, особенно на привалах, — лошади грели разведчиков, а люди согревали лошадок.

Разведчики-диверсанты шли по пересеченной местности, прорезанной множеством мелких речушек и ручьев. Появлялись, казалось бы, небольшие, неглубокие лужи, однако в разных их местах обнаруживались впадины глубиной почти что в человеческий рост. Попадал человек в такую природную «водяную ловушку», и становилось его нестерпимо жалко, — обсушиться нигде он не мог. Высыхала одежда прямо на разведчике от и так пониженной температуры озябшего тела.

«В период межсезонья природа хулиганит с погодой, а погода измывается над человеческим организмом, — рассуждал Зорич, глядя, как тяжело достается его людям каждый километр пути к заветной цели. — Ничего, ещё немного, и мы будем у цели. Нельзя духовно расшнуровываться, — надо держаться. И мы должны выдержать все испытания — впереди непременная Победа!»

Склоны словацких гор, как назло, попадались бойцам глинистые, которые под воздействием моросящих дождей становились опасно скользкими. Катайся хоть на салазках по этой глине. Те, кто хоть раз в своей жизни соприкасался с размокшим толстым слоем глинозема, знает, как тяжело ступать и продвигаться по густой кашице даже на ровной местности, не говоря уже о гористом грунте, лежащем на склонах.

Иной раз трудно вырвать сапог из такого месива, а идти ведь надо ещё не один десяток километров и не отставать от товарищей. Проклятые всеми дожди усложняли поход и утяжеляли экипировку. Намокшие вещмешки и рюкзаки становились неподъёмными, увеличивали вес почти что вдвое. Они давили на позвонки, от чего ныли спины, и пережатые нервы током били по ногам…

Люди быстро уставали от тяжести перехода. Всё чаще требовались привалы — отдыхать просили натруженные ноги и болезненные хребты. Измотанные переходом разведчики устраивали привалы всё чаще и чаще.

Фашистские гарнизоны, находившиеся почти что в каждом населенном пункте, приходилось обходить, а поэтому группа держалась подальше от людского глаза, от жилого тепла и вероятного провианта. Немцы же на околицах городов и больших сел выставляли дозоры, оснащенные эффективными средствами радиосвязи, а нередко маршрутировали свою агентуру для наблюдения за обстановкой.

В командах карателей обязательно находились люди, знающие русский, украинский, польский и словацкий языки. В подкрепление им придавались кинологи с собаками в намордниках, — это на тот случай, чтобы лаем раньше времени псы не выдали команду карателей и не насторожили партизан.

Наступил ноябрь — последний месяц живой воды, канун ледостава. Этот месяц в народе называют бездорожником. В ноябре тепло морозу не указ. В ноябре рассвет с сумерками встречаются. Он, этот месяц, — ворота зиме.

Прихоти и приметы ноября партизаны скоро приняли за должное, почувствовав на себе все «прелести» межсезонья.

Слово Святогорову:

…

«На привалах — люди в изнеможении падали прямо в глинистую жижу и поднимались, не просохнув. О том, чтобы разжечь костер, обсушиться и хлебнуть глоток горячей воды, нечего было и помышлять: кругом тревожно, особенно в преддверии нашего праздника — в ночь на 7 ноября.

Тем не менее, надо было ещё до рассвета преодолеть долину, совершив марш-бросок в 10–12 километров по совершенно открытой местности. Так что, когда все-таки достигли горного лесного массива, да ещё с полуразрушенной сторожкой в самой чаще леса, наши силы, что называется, были на пределе.

Кое-как обсушившись и наскоро перекусив, выставили дозоры и расположились на ночь — кто в сторожке, а кто и в палатке.

Когда же утром 7 ноября я не без труда раскрыл веки — в глаза ударил необычно яркий свет. Выглянул наружу и остолбенел: земля, деревья, кустарники, хижина и две палатки — все в искрящемся, ослепительно белом уборе.

Воистину природа надела праздничный наряд.

Настроение сразу же поднялось. Правда, одолела другая забота: у многих бойцов совершенно прохудилась обувь и — хочешь не хочешь — придется им хотя бы несколько дней пересидеть в сторожке.

Пока же был праздник, и по такому случаю, скрепя сердце, я разрешил послушать Москву — экономия на радиопитании была строжайшая. Разумеется, все до единого, — и наши десантники, и словацкие партизаны, пополнившие отряд, — мгновенно сгрудились у приёмника.

Затаив дыхание, вслушивались в отдаленное от нас тысячами километров ликование, приобщались к нему, потому что было от чего радоваться. Подумать только: первый праздник на освобожденной полностью советской земле! И на фронтах полнейший успех, в том числе на востоке Чехословакии, где наши войска прочно удерживали позиции.

А затем было дружное застолье, конечно же, с главным тостом — „За скорую победу!“, с полюбившимися песнями — русскими, украинскими, словацкими, — прежде всего всемирно известной „Катюшей“».

* * *

Конечно, самое большое впечатление у партизан группы Зорича осталось от прослушанных победных новостей из Москвы, объявленных голосом Левитана и начинающихся словами: «Внимание, внимание… Говорит Москва! Говорит Москва!»

Потом поэт в одном из четверостиший своего стихотворения так скажет по этому поводу:

С каким волненьем в годы огневые

Мы слушали победные слова,

Когда в эфире вслед за позывными

Звучало гордо: «Говорит Москва!»

Подсушившись и кое-как отремонтировав обувь и одежду, десантники снова двинулись в путь. Шли опять по гористой местности. Но теперь в окружении порой глубоких снегов, оставляя следы от ног людей и лошадей на белой скатерти природы, что было опасно в плане конспирации для группы, выдвигающейся к Братиславе. Следы могли заметить лесники, но их хорошо было видно даже с самолета-разведчика.