Каменная ночь - Кэтрин Мерридейл

Битва, развернувшаяся вокруг церковного имущества, была ожесточенной, однако в борьбе с религиозными ритуалами, как правило, силу не применяли, не вмешиваясь, например, в ход похоронной церемонии. Рьяные члены комсомольской организации могли ворваться в ряды пасхальных процессий или осыпать ругательствами и насмешками бабушек, торопившихся на службу в церковь, но к умирающим они все же относились с куда большим уважением. Бывали случаи, когда молодчики в кожанках оттаскивали священника от смертного одра какого-нибудь несчастного, однако подобное случалось настолько редко, что газеты сообщали об этом с возмущением и негодованием^[430]. Хотя партийные идеологи писали целые трактаты о необходимости введения атеистических, коммунистических, рационалистических похоронных церемоний, партийное руководство не поддерживало провокаций и провокаторов. В этом было очередное проявление лицемерия, жестокая непоследовательность. Пока вокруг закрывались церкви, партия продолжала на словах защищать частную свободу совести. Истинное существо дела прекрасно описал дьявол, навестивший Москву в литературной фантазии Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”: “Да, мы не верим в бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. – Но об этом можно говорить совершенно свободно”^[431].

Все, кому предстояло организовать похороны, оказывались перед выбором, который мог сбить с толку любого. В соответствии с Новой экономической политикой в 1921 году похоронные услуги были реприватизированы. Но закон предполагал выплату субсидий тем, кто выбирал одобренные сверху нерелигиозные церемонии погребения, регулируемые городским Советом. Значительное количество людей, кажется, предпочитало все-таки заплатить из своего кармана. Они охотно пользовались возможностью дать волю своей ностальгии по прежним церемониям и обрядам. Даже если они не могли пригласить священника и не помнили точно текст всех молитв, им страстно хотелось, чтобы на церемонии были фимиам и свечи, белый саван и традиционные песнопения^[432]. Они также жаждали персонального внимания. Как писали знаменитые сатирики Илья Ильф и Евгений Петров в 1928 году: “В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть”^[433].

В 1923 году журнал “Безбожник у станка” сетовал, что “гражданские похороны – все еще редкость”. Целенаправленные попытки изменить ситуацию при помощи переубеждения населения, как правило, терпели поражение. За пределами столицы у Общества развития и распространения идеи кремации в РСФСР (ОРРИК), основанного в 1927 году, нашлось немного последователей^[434]. Старшее поколение сохранило верность религиозному похоронному обряду и никогда от него не отказывалось, однако произошедшие в 1930-е годы перемены украдут у них эту альтернативу^[435]. Очередная кампания по закрытию церквей началась в 1928 году и не прекращалась даже в ужасные годы коллективизации и голода. Самым тяжелым для верующих стал, вероятно, 1938 год, когда только в Ленинграде число действующих церквей сократилось с тридцати трех (что само по себе было лишь малой частью от их дореволюционного количества) до пяти^[436]. Один источник, который, похоже, дает заниженные цифры, сообщает, что в тот год по всей России нашлось бы немногим более сотни храмов, проводивших регулярные службы^[437]. Если в дореволюционной Москве насчитывалось шестьсот церквей, то к 1942 году их осталось лишь семнадцать (и это после того, как с началом войны для верующих заново открыли несколько прежде закрытых храмов)^[438]. “Кажется, первый раз в жизни я не пошла к заутрене. Некуда идти. В городе осталось три церкви, все переполнены людом. Крестного хода нет, с улицы даже «Христос воскресе» не услышишь. И кроме того, я замучилась”, – записала в своем дневнике на Пасху 1939 года жительница Ленинграда Любовь Шапорина^[439].

В рамках сталинской кампании индустриализации после 1929 года наравне с другими видами частных предприятий в стране исчезли частные похоронные бюро. Их функции были полностью переданы ЗАГСам, в которых регистрировались рождения, свадьбы и смерти, а также похоронным отделам местных Советов. Как и в 1918 году, это снова были государственные монополии, в чьи задачи входило обеспечивать население гробами и венками и распределять участки для захоронения на кладбищах, которые теперь в основном были в подчинении Горсовета. Тут уж выбирать не приходилось, оставалось только безмолвно принять положение вещей. В городах, где похороны были вотчиной бюрократов, скорбящие вынуждены были делать то, что им говорили. Они выстаивали очереди к еще одному окошку и ждали указаний. Подпишите здесь, заплатите столько-то, не курить, не кричать, не плевать на пол^[440]. В провинции старые обряды уходили медленнее, и хотя молодое поколение уже отказывалось от молитв, находились коммунисты, которые не спешили расставаться со своими иконами и держали их под рукой^[441]. Однако там, где в 1920-е годы нормой были религиозные похороны, с началом Великой Отечественной войны полноценный православный похоронный обряд стал большой редкостью. Молитвы никуда не исчезли, но их бормотали женщины и скорбящие, которые собирались на поминках и в удивлении качали головой, столкнувшись с “похоронами без священника”, и поднимали стаканы за упокой души, в самой форме, да и в существовании которой многие теперь отнюдь не были уверены^[442].