Каменная ночь - Кэтрин Мерридейл

Такого рода эксцессы стали возможны (хотя большевики никогда не чурались подобных методов, и поиск подходящего предлога для их использования был лишь делом случая) из-за более масштабного кризиса и голода 1921–1922 годов и послужили прецедентом. До этого момента даже Ленин был непоследователен в вопросах отношения к церкви. С идеологической точки зрения он считал, что все религии обречены на уничтожение, а церковь как институт должна быть разрушена. Он испытывал отвращение к суевериям, да и к любым проявлениям чувств. Однако в отличие от его рядовых последователей и многих пропагандистов Ленина не интересовало создание нового типа человека или формирование нового мировоззрения. Он считал, что все это “кукольная игра, ‹…› забава кисейных барышень от социализма, а не серьезная политика”^[425]. Ленин также хорошо осознавал, какие издержки могут быть у антирелигиозной кампании с точки зрения пропагандистских рисков. Большевики заключили целую серию политических сделок с иерархами Русской православной церкви, готовыми пойти на контакт, и те оказались чрезвычайно полезными в самые мрачные годы Великой Отечественной войны.

Однако были моменты, когда ненависть Ленина к церкви и особенно к ее могуществу могла оказаться сильнее, чем его политическая прозорливость и мастерство государственного деятеля. Чаша весов перевесила к концу 1921 года, когда государство отчаянно нуждалось в золоте. Ему необходимо было богатство церкви. Большевики вступили в переговоры с компанией De Beers, намереваясь продать ей бриллианты. Голод 1921–1922 годов оказался удобным предлогом. Весной 1922 года Ленин пишет: “Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечивало бы нам нейтрализование этих масс в том смысле, что победа в борьбе с изъятием церковных ценностей останется безусловно и полностью на нашей стороне”^[426].

Кампания началась в марте 1922 года. Высокопоставленные церковные иерархи, включая митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, испытывали двойственные чувства: наблюдали за происходящим настороженно, но не выражали открытого несогласия^[427]. Но Ленин все почувствовал верно: человеколюбивые, гуманитарные побуждения были пока не полностью искоренены. Сопротивление началось на местах. Самый печально известный случай произошел в Шуе, небольшом городке неподалеку от Иваново-Вознесенска. Слух о том, что будут изымать церковное золото, дошел до города прежде красногвардейцев. Для защиты драгоценных сокровищ собралась толпа, вооруженная вилами, дубинами, ножами и даже краденым огнестрельным оружием. Когда на место прибыли красногвардейцы, произошло столкновение, и к вечеру несколько человек были убиты, а несколько десятков серьезно ранены. Реакция Ленина, выплеснутая в письме в Москву членам Политбюро, была такой злобной, что Коммунистическая партия даже была вынуждена засекретить его письмо и держать в тайне вплоть до 1990 года. В нем Ленин, в частности, пишет: “[Я] прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий. ‹…› Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать”^[428].

ЧК с радостью взяла под козырек. Уверенности в цифрах у историков нет, но, по некоторым оценкам, в период с 1922 по 1923 год так или иначе “исчезли” 2691 священник, 1962 монаха и 3447 монахинь. Некоторые монастыри были и вовсе закрыты, как это произошло, например, с пользовавшимся народной любовью монастырем Святого Иоанна Кронштадтского. Видные церковные деятели, включая митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, были арестованы, допрошены и расстреляны. Верующие могли уповать лишь на чудо, и тут уж годился любой знак или знамение. Нынешние монахи Донского монастыря в Москве все еще рассказывают историю об офицере Красной армии, который выстрелил в упор в кладбищенскую икону и был убит наповал своей же собственной пулей, рикошетом отскочившей от гранитной подставки ему в грудь, – тут явно не обошлось без Божьего промысла^[429].