Красные бокалы. Булат Окуджава и другие - Бенедикт Сарнов

как я уже сказал, было не обойтись. Но эти штампы и клише должны были быть разными, и всякий раз надо было соображать, какой из них пустить в ход, в зависимости от того, к кому обращаешься.

У меня в запасе было четыре таких штампа, четыре готовых клише.

Графоманам совсем беспомощным я объяснял, что такое рифма и стихотворный размер. А чуть более продвинутым рекомендовал читать книжку Исаковского о поэтическом мастерстве и статью Маяковского «Как делать стихи».

Графоманам, уже научившимся рифмовать, и даже довольно ловко, я отвечал в духе того совета, который дал сыну: «Стихотворная речь дается вам легко, но…» И т. д.

Третий случай – профессионалы, то есть графоманы, уже печатавшиеся, в числе которых было немало и членов Союза писателей. Им я писал, что при всех достоинствах присланных ими стихов опубликовать их не представляется возможным, поскольку их уровень не соответствует тем высоким требованиям, какие мы предъявляем к стихам, достойным появления на страницах нашего издания.

Ну и, наконец, последний, четвертый, самый трудный вариант – когда отказывать приходилось человеку известному, а порой даже и именитому. В этом случае я писал (апробированная, трижды проверенная, самая надежная формула), что «наш редакционный портфель переполнен», так что в обозримом будущем протолкнуть стихи имярека, при всем уважении к его заслугам, на газетную полосу мне вряд ли удастся, но я со своей стороны сделаю все от меня зависящее, чтобы ускорить этот процесс, дав с ними ознакомиться двум-трем членам редколлегии.

Со всей этой нехитрой механикой я ознакомил Булата, но он сказал, что для него это слишком сложно и вдаваться в такие тонкости он не станет. А отвечать всем будет просто: «Извините, Ваши стихи не вызвали у нас интереса, и опубликовать их на страницах нашей газеты не представляется возможным».

Так он и стриг всех под одну гребенку.

При такой облегченной системе ответов он не мог рано или поздно не нарваться на какую-нибудь мину. И – нарвался.

В этой своей размашистой, разухабистой манере ответил на цикл стихов, присланный почтенным старым поэтом Всеволодом Рождественским.

Тот был фигурой, можно сказать, реликтовой – один из немногих уцелевших сподвижников Гумилёва, Ахматовой и Мандельштама по «Цеху поэтов».

Получив высокомерный ответ Булата, Всеволод Александрович направил на имя главного редактора газеты разгневанное письмо, в котором писал, что с таким хамским отношением к себе не сталкивался ни разу за полвека своей жизни в литературе, что разговаривать с ним о его стихах в таком тоне не позволял себе даже Николай Степанович, который, как известно, нередко бывал весьма суров в своих оценках.

– Как же это, брат, ты так обмишулился? – сказал я Булату.

И тут выяснилось, что он знал только одного Рождественского – Роберта, а о существовании еще одного русского поэта с такой фамилией даже и не подозревал.

Кратко поведав ему, какого заслуженного человека он обидел, я для убедительности добавил:

– Да и поэт он совсем недурной.

– Да? – недоверчиво спросил Булат

И предложил мне – если это действительно так – прочесть наизусть хоть одно стихотворение этого совсем недурного, как я смею утверждать, поэта. Предложил не без ехидства, не сомневаясь, что сделать этого я не смогу.

Но я смог.

И прочел: