Никон - Владислав Бахревский

– Да будто бы.

– Мешкать в твоем деле никак нельзя. Никон может и спохватиться, что выпустил тебя в здравии и без ущемления, – сказал Третьяк Башмаков. – Завтра бумаги перебелят. Семнадцатого – в путь.

Аввакум согласно кивал головой, и дьяк, замолчав, поглядел на него строго, но и сокрушенно.

– Что же не спросишь, как далеко тебе ехать?

– Так ведь все равно далеко!

Башмаков засмеялся.

– Сибирь – это и Нижнеколымск! Туда дорога немереная. И Якутск – туда водой и посуху верст будет тысяч семь, а то и все десять.

– Мне в Якутск? – спросил Аввакум.

– В Тобольск, под начало архиепископа Симеона.

– А до Тобольска сколько?

– Три тыщи верст. – Башмаков подал Аввакуму черновик проезжей грамоты.

Ехать надо было через Переславль-Залесский и Ярославль в Вологду. Из Вологды водой в Тотьму, Устюг Великий, Соль-Вычегодскую. И далее Кайгород, Соль-Камская, Верхотурье, Туринский острог, Тюмень и, наконец, Тобольск.

– Ступай домой, собирайся! – сказал Башмаков.

Аввакум встал, оглянулся.

– Так вот и идти?

– А как же еще?

Аввакум виновато улыбнулся:

– Привык на цепи ходить да с провожатыми.

– Ступай да помалкивай больше, чтоб вдруг еще какой перемены в жизни твоей не случилось, – сказал сердито Третьяк Башмаков. – Телеги к дому твоему через день с утра будут. Две телеги.

И вытащил из мешочка горсть ефимков.

– Возьми, протопоп! Дорога у тебя дальняя. И не поминай нас лихом. Сибирь – место для жизни пригодное.

23

Последние шагов двадцать Аввакум не шел – бежал. В сенях перевел дух, перекрестился, вошел.

Зыбка. Под зыбкой прикорнула, сидя на чурбачке, Агриппина. Анастасия Марковна спала на постели. В ногах у нее Прокопка. Послеобеденный сон. Иван где-то ходит…

Аввакум растерялся: так не хотелось будить родных, драгоценных ему людей. Он снял обувь и, ступая на носки, пошел к лавке, чтоб сесть и подождать пробуждения домашних. Но не стерпел, шагнул к зыбке поглядеть на младшего сыночка.

Такая капелька была перед ним!

Живая. Родная. И даже с ресничками.

– Петрович! – услышал он.

Вздрогнул. Поднял глаза. Из постели на него смотрела Анастасия Марковна.

Он закивал ей головой, улыбаясь.

– Отпустили?

Он опять закивал головой, не решаясь сразу объявить обо всем.

– Ну что же ты стоишь? Поди же ко мне.

Он обошел зыбку, встал на колени у постели, поцеловал жену в лоб, в губы.

– Слава богу! Слава богу! – шептала Анастасия Марковна.

Он все кивал головой, а потом сразу сказал:

– Отсылают нас отсюда.

– Да ведь это и хорошо. От мучителей – с глаз долой.

– Марковна! В Сибирь нас отсылают.

– И ладно. Лишь бы с тобой.

Он смотрел в ее сияющее счастьем лицо и, прижав руки к груди, поклонился ей.

– Богородица, слава тебе, что дала мне такую жену.

Анастасия Марковна поднялась. Лицо у нее было белое-белое. Ее пошатывало.

– Не оправилась еще? – испугался Аввакум.

– Крови много вышло! Да ты не смотри на меня. Я скоро поправлюсь.

– Марковна! – оторопел Аввакум. – Ехать-то нам – завтра!

– Пусть завтра, – легко согласилась Анастасия Марковна.

Проснулся, заверещал маленький.

– Окрестили?

– Окрестили. Корнилием назвали. Все по-твоему.

– Батюшка! – раскрыв глаза, удивилась Агриппина.

– Батюшка! – завопил Прокопка, спрыгивая с постели.

– Ваня-то где у вас?

Аввакум сгреб Агриппинку с Прокопкой и то гладил им головки, то отирал свои слезы.

– Ваня дровишек пошел пособирать, – сказала Анастасия Марковна. – Много ведь дерева валяется зря.

– Не пригодятся теперь дровишки. – Аввакум оглядел избу. – А ведь ничего-то не нажили мы с тобой, Марковна. Всей поклажи два узла да детишки.

– Вот и хорошо! Жалеть больно не о чем. Бог, Петрович, лучше нас знает, что да к чему.

– Это верно, – согласился Аввакум, – мы и про завтра ничего сказать не умеем, а у Бога и что через год будет записано, и через десять лет, и на каждый день, на каждый час для всякого, кто с душою рожден.

– Ваня придет, за братьями твоими надо послать.

– Бывали они у тебя? – спросил Аввакум настороженно.

– Затемно приходили. Деньжонок один раз принесли, у самих тоже ведь негусто. Хлебца два раза. Евфимий требуху и половину гуся.

– Всего-то не донес. Тяжелый, видно, был гусь.

– Не греши ты на братьев, – попросила Анастасия Марковна. – Страшное нынче время. Не только за подачку, за доброе слово наказать могут.

24

Никон отходил ко сну. Сняв одежды, он возлежал на лебяжьем пуховике, сдобный, белый, душистый, как праздничный каравай.

– Устал я, – сказал он келейнику Киприану. – Вот ведь! Все могу, а ничего не хочется.

Погладил себя по груди, приложил ладонь ко лбу, улыбнулся.

– Ты чего так смотришь?

Киприан пожал плечами и уперся упрямыми глазищами в стену.

– Отпусти меня, святейший!

Благодушие медленно сползло прочь с Никонова лица.

– Ты! Хочешь уйти? От меня?!

– От тебя, святейший, – сказал Киприан твердо.

– Как же это? – Смущение и беспокойство тотчас обострили Никону лицо. Точеный нос стал как косточка. – Чем же это я тебе не угодил?

– В монастырь хочу. На Соловки. Праведной жизни хочу.

– А я, стало быть, живу неправедно?! – Никон вскочил, ища, чем запустить в келейника.

– Как живешь ты – твое дело, – сказал Киприан. – Мне пора о душе подумать, я – старый человек.

– А я молодой?! – заорал на него Никон и сник. Лицо снова расплывалось, жалкое, обиженное. – Убирайся! Гроша на дорогу не дам!

– Благослови! – Киприан склонил голову перед патриархом.

– Прочь!

Киприан, кланяясь, задом пятился к двери.

– Погоди! – остановил его Никон. – Передумай, бога ради… Ну, из-за чего ты уходишь? Из-за протопопов, из-за расстриг? Так я Аввакума и не расстриг.

Киприан толкнул спиной дверь и, все так же кланяясь, закрыл ее за собой.