Никон - Владислав Бахревский

– Данилу, с кем ты челобитье яростное царю подал, в Астрахань отправили, – сказал архидиакон. – Расстригли и отправили. Твой Семен Бебехов на цепи сидит.

– А что с Логином?

– Расстригут. Не сегодня, так завтра.

– И меня?

– Так то – Неронов, у тебя голова золотая, ты-то не золотой.

– Не золотой, – согласился Аввакум. – Значит, расстригут?

– Расстригут, коли упрям будешь.

– Не твое то дело, балда! То дело – Божие! Не ты – мне суд! Одному я суду подвластен – Божьему!

– Ну, попала вожжа под хвост! – засмеялся архидиакон и крикнул стрельцам: – Отведите его в монастырь! Посидит – умней станет.

20

Алексею Михайловичу приснился дикий сон. Будто вся земля его пухнет, оборачиваясь горячим – не дотронешься! – нарывом. И не на каком-либо месте, а сразу на всем теле, на всей той земле, что его Мономаховой шапкой накрыта. Впрочем, городов не видать, да и ничего нет – вся земля словно бы жаба или рыба… И наконец рассмотрел – корова!

Алексей Михайлович уж и рассердился было – как это? Его Россия – корова. Экое невежество и кощунство! Уж хотел было приказать, чтоб схватили, пытали, но вовремя язык прикусил. Кого хватать, кого пытать?

А нарыв все прет да прет. Коровы и той не стало. Один нарыв.

«Отче! Никон!» – завопил Алексей Михайлович.

Глядь, Никонова голова – это и есть головка нарыва.

«Да что же вы все стоите, смотрите?!» – Алексей Михайлович треснул правой, треснул левой.

А руки – в пустоту.

И встал перед ним – мужик. Серьезный мужик.

«Чего? – говорит. – Прорвать, и все».

Алексей Михайлович смутился и бочком-бочком – в сторону.

Мужик хмыкнул да и ткнул в нарыв вилами.

И такая тут струя ударила в небо, такая вонючая жижа, что при всем честном народе произошла невероятная порча. Небу порча.

От страха Алексей Михайлович открыл глаза, а на него с испугом Мария Ильинична смотрит.

– Ты чего? – спросил.

– Я ничего. Зубами ты скрипел. Может, глисты?

– Нет, – сказал Алексей Михайлович, отирая холодный пот со лба. – Сон.

– Так если дурной сон, значит, к хорошему.

Он кивнул, но не поверил.

– Вставать не пора?

– Полночь.

Алексей Михайлович лег, вздохнул.

– А я бы его узнал.

– Кого?

– Мужика… Мужик приснился с вилами.

– Горюешь, вот и снится страшное, – сказала царица.

– О чем это я горюю?

– О расстригах. Завтра Логина расстригать будут, потом Аввакума. Разве не жалко?

– Чего жалеть ослушников? Сегодня одного пожалеешь – завтра их будет сто. Ослушник, как дурное семя, родит быстро и помногу.

– Будет тебе! – сказала царица, поворачиваясь на бок.

Царь вздохнул – ему и впрямь было не по себе.

Логина расстригли в обедню. Расстригал сам Никон в присутствии царя. Поутру приходил к Алексею Михайловичу и просил быть на расстрижении, ибо с Логина все и началось.

Одно только присутствие государя было одобрением патриаршего суда над непокорным протопопом Логином и над всеми другими протопопами и попами, усомнившимися в истинности слова и дела Никона.

Государыня царица Мария Ильинична, царицына сестра Анна Ильинична, Анна Михайловна Вельяминова и Федосья Прокопьевна Морозова на той обедне стояли за запоною.

Когда волосы обрезали, терпел Логин, а вот когда Никоновы слуги содрали с него однорядку и кафтан, грубо, с толчками, – взъярился. Отпихнул всех от себя.

– Подите прочь! – И к алтарю.

Через порог Никону, в морду его толстую плюнул.

– До нитки ободрать хочешь? Не успел на патриарший стул сесть, уже хапаешь, что только под руку ни попало! Да будь же ты проклят! Подавись!

Содрал с себя рубаху да и кинул в Никона. Тот шарахнулся в сторону, и упала рубаха Логинова на алтарь, дискос покрыла.

– Господи! Господи! – воскликнула Мария Ильинична.

Логина сбили с ног, поволокли по церкви. С паперти скинув, тут же, при народе, заковали в цепи, погнали в Богоявленский монастырь, охаживая метлами и шлёпами.

Мария Ильинична не достояла обедни, ушла, смятенная.

Логина посадили в яму как был, без рубахи. Последние августовские ночи в Москве холодны…

Как волк, клацал зубами бедный расстрига. И вдруг пали ему на голову шуба и шапка. Подошел среди ночи к стрельцам, караулившим Логинову яму, полковник Лазорев. Каждому дал по ефимку и велел отвернуться.

Шуба явилась с самого Верха – от царицы. Шапку прибавила боярыня Федосья Прокопьевна, но про то и Лазорев не знал, получив шубу, шапку и деньги из рук жены Любаши.

Когда утром Никону донесли, что расстриге ночью Бог послал шубу и шапку, – засмеялся.

– Все-то у нас валят на Бога. Знаю пустосвятов тех! – И призадумался, глаза прищуря, и что-то высмотрел в себе, что-то высчитал. – Шапку-то заберите у него, и без шапки хорош, а шубу оставьте.

Ждали Логину казни за плевки на патриарха да за то, что растелешился в церкви перед царем и царицею, а ничего страшного и не случилось. Отправили в Муромский уезд, в деревню, под начало родного отца.

Гадали – отчего так? И одно приходило на ум: царица-матушка, сердобольная Мария Ильинична, заступилась.

21

Аввакум сидел все в той же яме, правда, без прежней строгости. Раз в день его кормили, два раза водили в церковь – на заутреню и вечерню.

8 сентября, когда Аввакум отсидел уже три недели, его навестил Ваня – сынок. Никого сторожа к сидельцу не пускали, а сына пустили.

– Большак мой! – обрадовался Аввакум, которого ради свидания подняли из ямы в неурочный час.

Прижал к себе сыночка, да цепью больно сделал – вздрогнул Ваня, но не пискнул, стерпел.

– Рассказывай. Как матушка?

– Отмучилась, – сказал Ваня.

– Как отмучилась? – охнул Аввакум.

– Ни, батюшка! Она жива! Ребенок у нее родился.

– Ребенок! – засмеялся Аввакум, и слезы выступили у него на глазах. – Перепугал ты меня. Кто же он, ребенок-то?

– Братик.

– Ну вот, теперь вас трое – добрая защита матери и Агриппинке.

Разговаривали во дворе, возле тюремного сарая. Тут вдруг вышел из покоев архимандрит с двумя келейниками.

– Ну, сыночек, дай я тебя благословлю! – Аввакум поспешно перекрестил и поцеловал Ваню. – Ступай! Архимандрит как бы на нас с тобой не напустился.