Русский дневник - Джон Эрнст Стейнбек

Москва входила в зиму. Открывались театры, начинались балетные спектакли, в магазинах стали продавать толстую, подбитую ватой одежду и войлочную обувь, которые здесь носят зимой. На улицах стали появляться дети в шапках-ушанках и плотных пальто с меховыми воротниками. В американском посольстве электрики ускоренными темпами меняли проводку во всем здании. Прошлой зимой проводка перегорела, и без привычных электронагревателей всему персоналу посольства пришлось работать в пальто.

Мы были приглашены на ужин в дом, где жили пять молодых американских офицеров из военного атташата. Ужин был хорош, но жизнь военных нельзя было назвать счастливой, потому что они еще сильнее, чем другие, были ограничены в перемещениях, да и вести себя были вынуждены еще более осмотрительно. Я допускаю, что за русским военным атташе в Америке тоже пристально следят, но здесь перед их домом стоит милиционер в форме, и всякий раз, когда они выходят на улицу, их сопровождают преследователи, старающиеся быть невидимыми.

В этом приятном доме мы ужинали с американскими офицерами. Здесь подавали американскую еду: баранью ногу с зеленым горошком, вкусный суп, салат, мелкое печенье и черный кофе. За едой мы думали о том, что, наверное, четыреста лет назад в таком же доме, как этот, сидели за портвейном молодые британские и французские офицеры в красных шитых золотом мундирах, а за ними приглядывал русский стражник со шлемом на голове и пикой в руке, что стоял у ворот. Кажется, с тех пор все не слишком сильно изменилось.

Как и все туристы, мы съездили в маленький городок Клин, который находится в семидесяти километрах от Москвы, и посетили дом Чайковского. Этот симпатичный дом расположен в большом саду. Нижние этажи в настоящее время используются как библиотека, как хранилище нотных рукописей, а также как музей. Но на верхнем этаже, где жил композитор, все остается в том же виде, что при Чайковском. В его спальне все – как было при хозяине: рядом с узкой железной кроватью висит широкий халат, около самого окна стоит небольшой письменный стол. В углу – богато украшенный туалетный столик и задрапированное шалью зеркало, подаренное ему поклонницей, на столике все еще стоит флакон со средством для укрепления волос. В гостиной, которая тоже осталась в неизменном виде, – большой рояль, это единственный инструмент, который принадлежал Чайковскому. В вазочке на письменном столе стоят маленькие сигары, здесь же лежат трубки и огрызки карандашей. На стенах висят семейные фотографии, а на маленькой застекленной веранде, где Чайковский пил чай, виден чистый лист нотной бумаги. Хранителем музея служит его племянник – красивый пожилой человек.

– Мы хотим, чтобы дом Чайковского выглядел так, как будто он только что вышел на прогулку и скоро вернется, – пояснил хранитель.

Этот старик живет в основном прошлым. Он говорил с нами о музыкальных гигантах так, как будто все они были живы – и Мусоргский, и Римский-Корсаков, и Чайковский, и остальные представители когорты великих. Действительно, в этом доме очень чувствовалось присутствие композитора. Раз в год здесь настраивают рояль и на нем играют лучшие пианисты страны, эти концерты записываются. Господин Чайковский, племянник композитора, немного поиграл для нас на его рояле. Звук был сочным и ярким, но инструмент оказался немного расстроенным.

В библиотеке мы осмотрели рукописи. Ноты в них были буквально нацарапаны, они нервно пересекали нотные линейки, а целые куски рукописей были просто перечеркнуты. На некоторых страницах оставлено только восемь тактов, остальное было безжалостно вычеркнуто карандашом. После этого мы взглянули на рукописи других композиторов: аккуратные прописи, выведенные чернилами, ни одна нота не зачеркнута. Но Чайковский писал так, как будто каждый его день и каждая нота могли оказаться последними. Он спешил записать свою музыку.

Потом мы сидели со стариком в саду и говорили о современных композиторах.

– Люди знающие?

– Да, – отвечал он с легкой грустью.

– Хорошие мастера?

– Да.

– Честные и интеллигентные люди?

– Да. Но не гении, нет, не гении… – И он смотрел на сад, где каждый день, зимой и летом, закончив работу, гулял Чайковский.

Этот приятный дом оккупанты превратили в гараж, а в саду поставили танки. Но племянник успел до прихода немцев убрать ценные рукописи из библиотеки, спрятать картины и даже рояль. Теперь все возвращено на свои места. Из окна домика хранителя послышались звуки пианино – словно там, запинаясь и останавливаясь, играл ребенок. Отчаянное одиночество маленького человечка, жившего исключительно музыкой, окутало сад.

Повторяю: у нас оставалось очень мало времени. Наша жизнь пошла рывками. Мы бросались из одного места в другое, стараясь за несколько последних дней увидеть как можно больше. Мы посетили Московский университет, где старшекурсники оказались очень похожи на наших. Они толпились в коридорах, смеялись, носились из аудитории в аудиторию. Они ходили парами, юноши с девушками, как ходят наши. Во время войны в университет попадали бомбы, но студенты восстановили здание еще до ее окончания, поэтому он не закрывался.

СССР. Москва. Сентябрь 1947

Начались балетные спектакли, и мы ходили на них почти каждый вечер. Это был самый замечательный балет, который мы только видели. Спектакль обычно начинался в семь тридцать и продолжался до начала двенадцатого. Труппы были огромны. Конечно, коммерческий театр не может себе позволить содержать такой балет. Исполнение, репетиции, декорации и оркестр нужно субсидировать, без этого труппа не выживет. Окупить подобные пышные постановки только продажей билетов просто невозможно.

Мы также сходили в Московский художественный театр и посмотрели пьесу Симонова «Русский вопрос». Может быть, мы чего-то не поняли, может быть, это была не лучшая постановка, но, на наш взгляд, пьеса шаржирована, актеры переигрывали, и спектакль получился далеким от реальности и стилизованным – а если одним словом, то напыщенным.

СССР. Москва. Сентябрь 1947. Большой театр

Над персонажем, изображавшим американского издателя, американская аудитория просто покатилась бы со смеху, а представление русских об американских газетчиках лишь ненамного уступало фантазиям голливудского сценариста Бена Хехта. Но самое удивительное – эта пьеса имела бешеный успех, а нарисованные в ней картины жизни американских журналистов почти все зрители воспринимали абсолютно всерьез! Конечно, надо было бы посмотреть другие спектакли, другие постановки, чтобы понять, все ли они выполнены в такой манере, но у нас не было на это времени. Мы можем только сказать, что по нью-йоркским меркам «Русский вопрос» – это плохая пьеса.

СССР. Москва. Сентябрь 1947. Балет в Большом театре