Казанова - Эндрю Миллер

Через две недели после наводнения, когда город еще был во власти стихии, Казанова в сумерках плыл на лодке с констеблями. Увидев счета и расписки, судья сразу признал их подлинность и выписал ордер. Теперь шевалье оставалось только указать, какую из женщин следует взять под стражу.

Они свернули на Сохо-сквер. Ставни на верхнем этаже Карлейль-хауса оказались открыты. Девочка в голубом чепце высунулась из окна и помахала им.

— Мсье!

— Софи!

Паромщик подогнал лодку к окну. Казанова, с юности выучившийся стоять в качающейся на волнах скорлупке, поднялся во весь рост и взял свою дочь за руки.

— У нас будет званый вечер, — наклонившись к нему, сообщила она. — Таких торжественных приемов мама еще не устраивала. Мы заплатим все наши долги! Приходите, мсье. Мы ждем вас в воскресенье вечером.

— Билеты стоят четыре гинеи, — сказала мадам Корнелюс, встав у окна рядом с дочерью. — Плата вперед. Золотом.

Шевалье отсчитал монеты и вручил их своему ребенку. Мадам Корнелюс на минуту скрылась, вернулась и вручила ему билет.

— У вас усталый вид, моя дорогая Тереза, — отметил Казанова.

Она удивленно приподняла тонкие брови, и ее кожа собралась в мелкие складки.

— А вы, Джакомо, выглядите так, словно не спали со дня приезда в этот город.

— Куда вы сейчас едете? — поинтересовалась девочка. — Может быть, вы зайдете к нам и еще раз потанцуете со мной? И кто эти господа с вами в лодке, мсье?

Констебли забрались в особняк на Денмарк-стрит через окна спальни Шарпийон.

— Вот одна из них! — воскликнул шевалье и показал на мадам Аугспургер.

Она сидела в изножье кровати дочери, с изумлением глядя на них, а потом вскрикнула. В комнату ворвались тетки и тут же выбежали в коридор, где их догнали констебли. В окне смежной комнаты показалась голова Шарпийон. Сначала Казанова испугался, как бы она не взмолилась о пощаде. Это был бы ее звездный час, он не думал, что у него хватит сил ей противостоять. Но бледное лицо девушки исказилось от гнева, и она прокляла его:

— Я от души желаю, чтобы вы сдохли в нищете, всеми забытый, с носом, сгнившим, как старая кочерыжка!

Констебли смерили шевалье хмурым взглядом, но в то же время не скрывали удовольствия от своей работы. Они с гордостью выслушали ее проклятия и приволокли из коридора мать и теток, вцепившихся друг в друга и на всю улицу вопивших о произволе и беззаконии, как базарные торговки. Констебли схватили их и вытащили из окна. Лодка оттолкнулась от дома и поплыла по улице. Мадам Аугспургер махала дочери носовым платком, а Мари стояла в окне и тянула к ней руки, хотя расстояние между ними все увеличивалось. «Я настоящее чудовище, — с мрачным ликованием думал Казанова и кутался в свой плащ. — Но как способна обрадовать месть! Неудивительно, что целые города и страны бывают отравлены ее ядом».

Они не могли отвезти женщин ни в одну из старых, известных всем лондонских тюрем, скрывшихся под тоннами воды. Из-за наводнения тюрьмы превратились в гробницы для заключенных, и в них погибли бездомные бродяги, запойные пьяницы, карманные воры, словом, все ничтожества и «канальи», имена и прошлое которых навсегда исчезли с их последним вздохом. Под тюрьмы наскоро переоборудовали несколько высоких церквей и колоколен. В одну из них — приход Сент-Мэри Ле Странд при королевском дворце Сомерсет — и направились констебли. Они привязали лодку к декоративной вазе на краю крыши и протащили женщин над балюстрадой, словно вязанки хвороста. В этом же застенке томилась дюжина молодцев с крепкими легкими, попавшихся при попытке ограбления затопленных лавок. Отплывая назад, Казанова ощущал спиной налитый свинцовой ненавистью взгляд Аугспургеров, но по-прежнему был невозмутимо спокоен, как закованный в броню. Теперь они поквитались. Когда тебя бьют, отвечай ударом посильнее. Мы усваиваем правила жизни еще на школьном дворе.