Красные бокалы. Булат Окуджава и другие - Бенедикт Сарнов

весь сыр-бор, в общем-то, разгорелся вокруг одного, главного, ключевого вопроса: голосовать ли за Ельцина на предстоящих президентских выборах или отдать свой голос кому-нибудь другому из уже определившихся к тому времени претендентов.

Но это – в перспективе, хотя и не такой уж далекой. А пока опять во весь рост встал перед нами все тот же проклятый вопрос, который мы обсуждали в той, трехгодичной давности нашей беседе «без пиджаков»: идти или не идти интеллигенту «во власть»?

Для нас этот вопрос был решен уже тогда, а Мариэтте еще только предстояло его решить. И для нее он звучал несколько иначе: не идти ли во власть, а – оставаться или не оставаться «во власти». Потому что в то время, когда мы схлестнулись с ней на страницах «Литературной газеты», она «во власти» уже была.

Мариэтта – дама амбициозная, и амбиции ее издавна простирались не только на литературу.

Проявлялось это в самых разных ситуациях.

Вот, например, такой случай.

В Малом зале ЦДЛ был вечер памяти Аркадия Белинкова. Среди выступавших была Мариэтта. И вдруг, уж не помню сейчас, в какой связи, она сказала:

– В советские времена был такой тост: «За успех нашего безнадежного дела». Так вот! Когда провозглашался этот тост, я никогда не пила. Демонстративно ставила бокал на стол. Потому что я никогда не считала наше дело безнадежным.

Как возник этот тост, я помнил очень хорошо. Его провозгласил однажды Эмка Мандель. И я сразу вспомнил, как мелькнули веселые искорки в его глазах, когда родилась у него – это был чистый экспромт – эта печальная острота. Ну а потом этот на моих глазах родившийся тост стал постоянным на всех наших тогдашних сборищах.

Если бы я был в зале, мне бы, конечно, и в голову не пришло просить слова и выходить к микрофону, чтобы возразить Мариэтте. Но вышло так, что сидел я в тот раз не в зале, а на председательском месте. И воспользовавшись этим преимуществом, прервал ее недоумевающей, удивленной репликой.

– Мариэтта, – сказал я. – Но ведь это был иронический тост. Его придумал Коржавин, и…

Я не успел закончить. Из зала кто-то выкрикнул:

– Да о чем тут говорить! Это был диссидентский тост!

Мариэтта не нашлась что на это ответить, и вышло так, что последнее слово в тот раз осталось не за ней.

Другой вспомнившийся мне сейчас эпизод был еще выразительнее.

Когда перед президентскими выборами 1996 года возникла угроза прихода к власти коммунистов и Володя Войнович в разговоре с Мариэттой высказал опасение, что угроза эта вполне реальна, она сказала ему:

– Можешь не волноваться. Я этого не допущу.

Рассказывая мне об этом (в лицах), Войнович смеялся. Посмеялся и я.

Да, свои возможности Мариэтта, конечно, сильно преувеличивала. С полной уверенностью сказать, что не допустит прихода к власти коммунистов, в то время не мог бы и сам Ельцин, хотя возможностей для этого у него было все-таки побольше, чем у Мариэтты. Но какая-то возможность влиять на ход исторического процесса, как ей казалось, у нее была. А казалось ей это потому, что в то время она была членом так называемого Президентского совета.

О том, что это был за совет, каковы были его значение и роль и какие царили там нравы, я был слегка наслышан.

Юра Карякин (он тоже заседал в том совете) со смехом рассказал мне однажды, что один из его членов, страстно желавший сидеть на заседаниях поближе к президенту, сулил ему какие-то немыслимые материальные компенсации, если он согласится поменяться с ним местами. Но Юра на эти уговоры не поддался и, рассказывая мне об этом, прямо дал понять, что стул, на котором ему досталось сидеть в том совете, ценит выше любых материальных благ.

А Саша Чудаков (муж Мариэтты), когда мы с ним однажды разговорились на эту тему, к этому карякинскому рассказу добавил, что да, действительно, многие члены Президентского совета заискивают перед чиновником, определяющим, кому там где сидеть, и тоже сулят ему разные жизненные блага в обмен на место поближе к президенту.

Саша, правда, при этом пояснил, что место поближе к президенту многими членами (в том числе, конечно, и Мариэттой) ценится не из карьерных соображений, а исключительно ради возможности быть услышанным президентом , то есть оказать благотворное влияние на какие-то принимаемые им решения.

Может, оно было и так. Но я, слушая эти рассказы, вспоминал знаменитую реплику Павла I. «В России, – сказал он, – вельможа тот, с кем я говорю, и только в то время, пока я с ним говорю».

Карякин, рассказывая мне о том, как и почему не захотел уступать коллеге свое место, посмеивался. А Мариэтта к возможности быть услышанной президентом относилась серьезно и даже трепетно. Я сужу об этом не только по той тональности, с какой Саша тогда говорил со мною об этом, но и по только что прочитанной мною записи в его дневнике, недавно опубликованном в приложении к новому изданию его романа «Ложится мгла на старые ступени»:

...