Мне всегда везет! Мемуары счастливой женщины - Галина Артемьева

Много сейчас говорят о детских свидетельствах. Насколько они правдивы? Рассматривают и толкуют рисунки… Нарисует ребенок кошку с пушистым хвостом, все — пиши пропало. С ребенком что-то не то сделали…

А ведь есть еще и такая простая вещь — ребенок мог где-то увидеть именно такой рисунок. И воспроизвести его, потому что ему понравилось изображение.

И еще — даже очень честный ребенок не всегда говорит правду. И не потому, что его заставляют лгать… Бывают другие мотивы…

…Мне восемь с половиной. Даже уже больше: восемь лет и девять месяцев! Я очень взрослая, умная, начитанная, способная поддерживать любую беседу в любом обществе.

Это я так считаю.

Тети — увы — совсем другого мнения. Они продолжают нянчиться со мной, видеть во мне дитя неразумное, не позволяют вмешиваться в разговоры старших… Я и не пытаюсь. Знаю, что услышу в ответ:

— Когда старшие разговаривают, дети обязаны молчать.

А очень жаль!

Несправедливо это!

Дали бы мне слово — они бы не пожалели! Они бы такое услышали…

Не дают… И даже близко не подпускают!

…Я только вернулась от папы. Я провела у него почти все лето. Без Танюси! И вот он меня привез назад в Москву. Скоро новый учебный год. Он несколько дней побудет с нами, а потом вернется к себе, на работу.

Воскресенье.

Папа поехал повидаться с каким-то своим другом.

Три мои дорогие тетечки, три сестры сидят за круглым обеденным столом и пьют чай. Мне очень любопытно узнать, о чем они говорят. Слышу краем уха: «Марик… Ревматизм… Здоровьем заняться…»

Про папу говорят. Это у папы ревматизм. И тети все время хотят, чтоб он отправился на обследование… Что-то еще они живо обсуждают, волнуются…

— Подожди, спросим у Гали, — доносится до меня.

Неужели? Не может быть! Неужели они наконец-то поняли, что я могу ответить на любые их вопросы! Неужели увидели, что я доросла до взрослых бесед?

— Иди сюда, Галенька! — зовут тети.

Я со счастливой готовностью подбегаю.

— Хорошо было с папой? — как-то невзначай, отвлеченно спрашивает Танюся.

(Но меня не проведешь! Сейчас они узнают!)

— Очень хорошо! Очень-очень хорошо! — говорю я чистую правду.

— А чем вы там занимались? Он уделял тебе внимание?

— Я читала. Всего Чехова прочла, Марка Твена — всего…

— То, что ты читала, это и так понятно. А папа — он с тобой занимался?

— Да! Занимался! Очень много занимался! Мы на лошади катались. Мы на речку каждый день ходили… Много занимался!

— А… — Танюся явно обдумывает, как бы получше сформулировать следующий вопрос. Значит, вопрос этот важный. Может быть, самый главный во всем нашем разговоре. Мне никак нельзя ударить в грязь лицом.

— А скажи, Галенька, как там папа? Пил?

(Сейчас-то я понимаю, как беспокоил старших сестер отца этот вопрос. Все вокруг пили! Мужчины, прошедшие войну, выпивали — кто больше, кто меньше… Но это было серьезной бедой. Они волновались о папе. А у женского волнения по поводу близких границ нет… Меня же спрашивали они на всякий случай. Для профилактики и самоуспокоения. Ребенок-то не соврет. Устами младенца провозглашается истина, как известно…)

Я понимаю, что вся моя репутация взрослой и здравомыслящей особы поставлена на кон этим вопросом.

— Пил ли папа?

И я отвечаю веско, уверенно, солидно, по-взрослому:

— Пил!

Тети ахают!

Я внутренне ликую: попала в яблочко! Угадала правильный ответ! Они явно поражены!

— Как пил? Неужели пил? Много пил?

Каждая жадно ждет ответа на свой вопрос. Все горящие взоры устремлены на меня. Как же это приятно — такое внимание к моей особе!

— Много пил! — убежденно подтверждаю я.

Тети всплескивают руками.

На такой интерес я даже и не рассчитывала, признаться.

— Прямо напивался? Ходил пьяный? — горестно стыдятся тети.

— Каждый день ходил пьяный, — киваю я. — Шатался…

— Боже мой! — хватается Танюся за голову. — Боже мой! Бедный Марик! Что с ним случилось!

И тут я вспоминаю. Некоторые картинки быта провинциальных пьяниц встают в моем воображении (далеко ходить не надо).

— Шатался, — повторяю я. — И каждый день валялся в канаве!!!