Россия и Запад на качелях истории. От Рюрика до Екатерины II - Петр Романов

Рядом с… «Алексашкой» Меншиковым, человеком темного происхождения, невежественным… но шустрым и сметливым… стал Франц Яковлевич Лефорт, авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами – словом, душа-человек…

Можно на это взглянуть, однако, и иначе. Франц Лефорт действительно не обладал какими-то специальными знаниями, но, с другой стороны, этот свой недостаток «душа-человек» компенсировал владением несколькими языками, умением прекрасно фехтовать (в те времена это тоже ценилось), наконец, внутренней, духовной свободой, что в первую очередь и привлекало в нем Петра.

Следует учесть, что мужчина растет, постигая не только астролябию, фортификацию, анатомию или Аристотеля, но еще и музыку, танцы, вино, женщин. Дурное влияние Лефорта на царя, похоже, несколько преувеличено; просто Петр в силу своего природного характера предавался пирушкам и своей любовной связи с Анной Монс – дочерью одного из обитателей Немецкой слободы – с таким же неуемным пылом, с каким позже строил каждый новый фрегат для русского флота.

Привязанность к Преображенскому и Немецкой слободе оказалась настолько глубокой, что в жизни Петра ничего не изменилось даже тогда, когда в 1689 году правительство Софьи пало, ее саму заперли в Новодевичьем монастыре, а к власти пришли Нарышкины во главе с царицей Натальей. Иван остался в Москве церемониальным царем, а Петр, несмотря на то что ему уже ничего не мешало взять бразды правления в свои руки, предпочел еще на несколько лет вернуться к своим «марсовым», питейным и любовным потехам.

Августовский кризис 1689 года, кончившийся падением Софьи, был неизбежен. Барабанный грохот, доносившийся до Москвы из Преображенского, вызывал у Софьи мысли о неизбежном уходе с политической сцены. В свою очередь Петр и его мать с негодованием и опаской следили за тем, как Софья опять заигрывает со стрельцами, пытаясь с их помощью уже окончательно отстранить от власти Петра и легализовать свой статус правительницы.

Публичные столкновения по различным поводам между двумя центрами власти – Кремлем и Преображенским – достигли в августе своего пика. О том, насколько накалена была тогда обстановка, свидетельствует известная история о бегстве полуголого Петра из Преображенского, когда ночью его подняли по тревоге в связи со слухами о приближении к селу стрельцов.

Как потом выяснилось, в Преображенском испугались собственной тени. Дело в том, что панике первой на самом деле поддалась Москва, куда сообщили, что к городу якобы двигаются потешные войска. Это известие заставило Софью поднять по тревоге стрельцов, а уже этот факт, докатившись с преувеличениями до Преображенского, спровоцировал бегство Петра. «Вольно ему, взбесяся, бегать» – прокомментировали эту новость сторонники Софьи.

Вся эта история 17-летнего царя украшает, конечно, мало. Получив тревожное известие, он не только не попытался организовать оборону Преображенского, хотя для этого имел уже достаточно сил и знаний, но и бросил в панике на произвол судьбы мать, молодую жену (к этому моменту, чтобы остепенить неугомонного царя, его женили на Евдокии Лопухиной) и всех своих потешных солдат. Вместе с тем, если учесть, что всю свою жизнь до этого эпизода и после него Петр демонстрировал только отвагу и мужество, то будет правильным признать очевидное: речь шла о нервном срыве, за которым прослеживается тень кровавой расправы над Нарышкиными в Кремле.