История руссов. Держава Владимира Великого - Сергей Лесной

Вышеприведенный отрывок из Тургенева доказывает это бесспорно: даже самая просвещенная и прогрессивная часть дворянства так правды и не увидала, чуждается этой правды и до сих пор зарубежная русская общественность.

А между тем об этой правде говорил еще первый великий русский ученый Михайло Ломоносов. Именно этот «мужик» оказался защитником русского народа против неправды, а не представители русской династии или сословия, считавшего себя сливками нации.

В 1749 г. Ломоносов жестоко и поделом раскритиковал работу норманиста, немца Г. Ф. Миллера «О происхождении имени и народа Российского». Ломоносов, подводя итоги, писал: «Сие так чудно, что если бы г. Миллер умел изобразить живым штилем, то бы он россиян сделал толь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен». Полемизируя со Шлёцером, он писал: «Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая, допущенная в них скотина».

Как видите, Ломоносов в ученом споре, когда его задевали за живое в науке, не слишком-то придерживался «высокого штиля», — он прямо называет выдумки немцев «гнусными пакостями». Немцев, забредших на поле русской исторической науки, он сравнивает со скотиной, попавшей случайно в огород (отметим здесь, кстати, нашим друзьям, упрекающим нас за резкость выражений, что до выражений Ломоносова нам все же далеко).

Дело, однако, не в том, что Ломоносов отрицал норманистов, а в том, что он, опираясь на факты, доказывал, что никакой «великой тьмы невежества» на Руси не было. Он не только опровергал норманистскую теорию, но и дал свою собственную. Он доказывал, что Русь имела свою историю еще до того, как она стала иметь «общих государей», и уводил начало ее к предкам руссов — к антам.

Он утверждал, что Русь как государство и русская культура созданы не чужестранцами-варягами, а самими славянами. Эти славяне были коренным населением междуречья Дуная и Днестра вплоть до отрогов Карпат.

Ломоносова не поддержали, Ломоносову не поверили, а между тем уже в самой летописи и особенно в «Истории» Татищева имеются неопровержимые данные против норманнской теории. Пусть не лгут, что нужно было дальнейшее развитие науки: уже в «Истории» Татищева (I–III, 1768–1774) полностью была опубликована Иоакимовская летопись, данные которой разбивают в пух и прах норманнскую теорию. Теперь понятно, когда имеются десятки новых доказательств, почему эту летопись считали «апокрифической», — правда в ней кое-кому была невыгодна. Но летопись эта существует, как существуют и древние польские источники, поддерживающие эту летопись[111].

И не один Ломоносов отстаивал историческую правду, — в 1788 г. И. Н. Болтин[112]в «Примечаниях на историю древния и нынешния России» г-на Леклерка, которая была издана по-французски, прямо назвал автора «дерзким клеветником и сущим вралем Леклерком». Целый ряд декабристов вполне понимал ложность норманизма и вступал с ним в борьбу. А. О. Корнилович в 1825 г. указывал, что славяне в древности были выше по культурному уровню, чем варяги (читай — скандинавы); он писал: «В то время, как варварство помрачало Европу и одни схоластические споры занимали западных христиан, — Платон, Аристотель, Геродот, Фукидид, Гомер, Пиндар находили почитателей на Востоке».

Эту же мысль поддерживали и А. Н. Муравьев, и А. А. Бестужев. Н. А. Бестужев доказывал, что искусству мореплавания руссы научились не от скандинавов (варягов), — плавали они в Черном море задолго до летописного известия о варягах. Наконец, М.С. Лунин совершенно верно оценил норманизм как политическую теорию, он писал: «Сказку о добровольном подданстве многие поддерживают и в наше время для выгод правительства, которое всегда ищет опоры во мнении народном». Лунин не был историком и не мог понять, что не факт ложен, а его интерпретация, политическая же подоплека этой интерпретации была ему ясна.

Позже В. Г. Белинский прямо писал: «Норманны не оставили по себе никаких следов ни в языке, ни в обычаях, ни в общественном устройстве». Значит, были люди, которые верно понимали значение норманнской теории, но ни один специалист-историк не поставил вопрос в надлежащем аспекте. Некоторые из них играли даже двойственную фальшивую роль, например, Иловайский в ученой своей монографии был резким антинорманистом, а в учебниках для народа — норманистом. Ясно, однако, что учились все по его учебникам, а не по его монографии.

Чернышевский видел в норманнской теории «хлам, ничего не стоящий, ни к чему не годный».

Добролюбов отзывался о главном защитнике норманизма Погодине[113]как о человеке, который «победоносно почил на норманнском вопросе», мешая «со вздором небылицы».

Гедеонов[114], автор двухтомного исследования «Варяги и Русь», 1876 г., писал: «Неумолимое норманнское вето тяготеет над разъяснением какого бы то ни было остатка нашей родной старины». В его словах ясно сквозит протест против затыкания рта антинорманистам. И он добавляет: «Но кто же, какой Дарвин вдохнет жизнь в этот истукан с норманнской головою и славянским туловищем?» Гедеонову была понятна нелепость Руси с норманнской головой и славянским туловищем, это искусственное творение можно было назвать действительно только истуканом.

Что это «вето» норманистов, давящее русскую научную мысль, существовало, доказывают слова профессора Н. П. Загоскина[115], который в самом конце минувшего столетия писал: «Вплоть до второй половины текущего столетия учение норманистской школы было господствующим и авторитет корифеев ее, Шлёцера — со стороны немецких ученых, Карамзина — со стороны русских писателей, представлялся настолько подавляющим, что поднимать голос против этого учения — считалось дерзостью, признаком невежественности и отсутствия эрудиции, объявлялось почти святотатством. Насмешки и упреки в вандализме устремлялись на головы лиц, которые позволяли себе протестовать против учения норманизма. Это был какой-то научный террор, с которым было трудно бороться». Понятно, что никакой молодой ученый-историк не мог взяться за писание антинорманистской диссертации, провал учеными мракобесами был ему обеспечен.