Ты следующий - Любомир Левчев

Я никогда не видел своего досье. И чужого тоже. Но я знаю людей, которые его листали и даже подшивали в него новые сведения. Позже они улыбались мне и все отрицали…

В конце 1989 года я официально потребовал обнародовать мое досье. Мне хладнокровно ответили, что его не существует.

Исчезновение целых ворохов папок в то смутное время (1989–1990 гг.) замело следы самых грязных политических интриганов, спасло доносчиков и самых опасных из них — лгунов. По-моему, только их и спасло. Неужели именно в них нуждалось будущее?

— И зачем тебе видеть все эти мерзости? Только расстроишься! — разубеждали меня ответственные лица.

Какая забота о людях! Те, кто собирал и использовал мое досье, могли перекроить его, как им вздумается. Их имена были зашифрованы. И чего они боялись? Может, они и правда полностью его уничтожили. Но вероятнее всего оно лежит где-то в засаде, как притаившийся хищник.

•

На свою новую работу в ЦК я смотрел глазами писателя. Хороший наблюдательный пункт, думалось мне. Там я мог увидеть множество не видимых простому смертному вещей. В то же время я не хотел внешне отличаться от других. Смешно признаться, но в качестве примера для себя я выбрал Хемингуэя. Ну да, он не работал в комсомоле. Но что он делал в Испании в самый разгар гражданской войны? А на линии фронта в Первую и Вторую мировую? Корреспондент? Так и я стану своим собственным корреспондентом.

Васка Попов был из тех немногих, кто не удивился и ни разу меня не упрекнул.

— Если ты полностью посвятишь себя поэзии, ты выродишься, превратишься из Любомира в тетю Любу, — предупреждал он меня (этот настоящий мужик, которого Эмилиан Станев совсем недавно назвал «Хемингуэем из села Миндя»). — Тебе нужна грубая мужская работа, хотя бы для компенсации духа. Беллетристика — вот это мужское занятие. Профессия! А поэзия — вообще не дело…

И я разделял эти экстремистские взгляды Васки. Он пересказал мне десять советов молодым писателям, однажды сформулированных Хемингуэем. Я же использовал их в качестве теста для самопознания. Смогу ли я вспомнить их сейчас, когда мне предстоит хотя бы частично воссоздать прошлое?

Будьте всегда влюблены — гласил первый совет.

Это я всегда выполнял.

Учитесь до конца своей жизни.

Пока не до конца, но до сего момента я всегда стремился узнать как можно больше. И все же сегодня, являясь действительным членом двух международных академий, я могу сказать, что учился плохо.

Работайте до потери пульса.

И это я испытал однажды, когда у меня брали кровь. Но одного инфаркта от переутомления мне достаточно.

Слушайте музыку и наслаждайтесь живописью.

Все это мои наркотики.

Держитесь поближе к настоящим писателям.

У меня тоже была эта опасная возможность.

Активно участвуйте в общественно-политической жизни.

Вот этот совет был фатальным. Я не валю всю вину на Папашу. Потом он будет меня успокаивать. Но политика принесла мне сплошные несчастья. Хотя счастья в ней я тоже не искал. Она всегда вырастала передо мной, как чудовище Сфинкс перед Эдипом. Она охраняла дорогу, по которой я должен был пройти. Неужели не было другого пути? На любом пути встречаются чудовища…

Не противьтесь своим желаниям.

Я им полностью доверялся. Моя воля была свободной. Поэтому-то я не могу и не хочу отказываться от своей ответственности. Кроме тех случаев, когда принуждение извне было очевидным.

Не пускайтесь в объяснения .

По этому пункту моя вина неискупима. Может, сейчас я только увеличиваю свои грехи.

Молчите, слова убивают творческий дух.

Ладно, умолкаю.

Не тратьте времени понапрасну.

Если вы уже не потратили на это жизнь…

Я благодарен Василу Попову. Он был другом в беде. И он и правда был похож на Хемингуэя. А я? На кого я походил в глазах остальных? Вероятно, я был похож на негритенка, который моет медные плевательницы, блестящие, как чаша царя Давида, и прекрасные, как танцовщицы Соломона… Политические плевательницы… За два доллара в день…. Ради игрушки для ребенка и стакана джина по субботам…

•

И вот пришло время моей первой командировки в должности общего комсомольского инструктора в дебри социальной революции. Перед инструкторами в первую очередь стояли задачи, связанные с сельским хозяйством. Тогда Болгария сходила с ума по «лункам по-ломски», «блокам удобрения», по «хлопку на площадях орошения» и другим подобным вещам. И я, который с трудом отличал шерсть от хлопка, должен был объяснять растениеводам, как готовить рассаду хлопка…

И что это были за ускоренные сроки?! Что это было за непрестанное порождение новых безумных начинаний?! Что это было за историческое соревнование?! Как будто Призрак гнался за реальностью. И она из последних сил спешила укрыться в чем-то еще более невероятном, в чем-то искупительном — в мировом историческом эксперименте, который сам называл себя реальным социализмом.

В долгой дороге до Русе, куда меня направили, я штудировал брошюры по выращиванию хлопка. Зато, боже мой, у меня не нашлось времени на «штудирование» старинных традиций этого города, причалившего, как фантастический корабль, к дунайской пристани.

В окружном комитете в сопровождающие мне выделили местного общего инструктора. Приятного и стеснительного молодого человека. И мы тут же отправились на объект, в села. Нас поглотила долина русенского Черного Лома. По обоим его берегам высились крутые скалы с загадочными пещерами, в которых жили средневековые отшельники и постники. Причудливые деревянные лесенки, окаменевшие в скальных трещинах, вели сейчас в небесное небытие. Высоко-высоко на вершинах скал виднелись железные кольца, забитые так, будто некогда к ним привязывали лодки. Если только во времена Потопа?

Мы нашли секретаря компартии села Сваленик, и я представился. Секретарь казался хмурым и злым. Он посмотрел на меня с нескрываемой досадой, но все же не смог прогнать сразу:

— У нас нет хлопка! Вообще!

— Но это общенациональная комсомольская задача…

— Раз она комсомольская, обратитесь в нашу молодежную бригаду, там и решайте!

Искомую бригаду мы обнаружили в одной из пещер. Там было организовано что-то вроде романтического клуба. Пол был застелен соломой. Обстановка: дощатый настил, кувшин и газовый фонарь. Бригадиру было лет двадцать, а остальным и того меньше. Они коллективно читали какую-то книгу.

— Чем вы здесь занимаетесь? — полюбопытствовал я.

— Репетируем одну пьеску.

— Да ладно! А какую?

— «Гамлета».

Я похвалил их за прекрасный выбор. И лишь после того, как они показали мне финальную дуэль на деревянных мечах, я осторожно спросил, как обстоит дело с хлопком на орошаемых площадях.