Века перемен. События, люди, явления: какому столетию досталось больше всего? - Ян Мортимер

Мы привыкли считать, что в течение нашей жизни все менялось быстрее, чем когда-либо. Это, конечно, верно с точки зрения использования электронных устройств, но вот наша речь и письменность в последнее время меняются медленно. В современном англоязычном мире миллионы людей могут читать Джейн Остин и наслаждаться языком, который мало изменился за последние двести лет. Произведения Шекспира по большей части понятны нам даже спустя четыреста лет, хотя некоторые слова с тех пор изменили значение, а некоторые грамматические конструкции вызывают затруднения. В Средневековье, однако, язык менялся очень быстро. Вы, возможно, сумеете понять даже немалую часть «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера, написанных в конце XIV в., но вот поэзию XIII в. на среднеанглийском языке разберете вряд ли. То же самое можно сказать и о французском языке, который в начале XIV в. быстро превратился из старофранцузского (ланг д'ойль) в среднефранцузский, лишившись системы склонений. Немецкий язык тоже пережил значительное развитие: средний верхненемецкий язык превратился в современный. Позже благодаря книгопечатанию стабилизировались слова и синтаксис, и появился стандарт для каждого языка, но до XVI в., когда печатные книги получили широкое распространение, никаких лингвистических «опор» не существовало, и языки менялись буквально каждое поколение. Прозвучит банально, но если вещь может быть стандартизирована, то у нее появляется куда больше шансов пережить столетия – будь то единицы измерения или используемые слова.

В контексте этой книги, однако, народные языки нас интересуют прежде всего не из-за внутренних лингвистических изменений, а из-за своего использования – так сказать, их внешняя история. Разнообразные разговорные языки Европы к XIV в. уже имели долгую историю. Самые ранние сохранившиеся документы на старофранцузском языке датируются IX в., на англосаксонском – XVII, на славянских языках – концом X в.; самые древние тексты на норвежском и исландском написаны в XII в., а на шведском и датском – в XIII. Но по всей Европе для ведения записей и литературных сочинений чаще применялась латынь. В XII и XIII вв. аристократы-трубадуры написали тысячи стихов на народных языках Южной Европы – галисийско-португальском, окситанском, прованском, – но они имели скорее чисто развлекательное значение и никак не повлияли на жизнь обычных людей. То же можно сказать и об их немецких «коллегах», миннезингерах. А вот после 1300 г. (а в Кастилии – чуть раньше) с разговорными языками Европы произошло вот что: они отлично сочетались с пробудившимся национализмом, о котором мы рассуждали выше, и правители стали объявлять их основными языками своих королевств. Латынь постепенно оттеснялась на обочину, превращаясь в язык ученых мужей и церкви. Вместе с ослаблением влияния папы и ростом национальных интересов увеличилась важность и народных языков во всех регионах.

Связь между национальной гордостью и родным языком явно заметна в английских свидетельствах того периода. В 1346 г., чтобы добиться поддержки нового налогообложения от парламента, король показал депутатам франко-нормандский план вторжения, датированный еще 1338 г.; он был, по его словам, направлен «на… уничтожение и разрушение всей английской нации и языка». Это весьма примечательное заявление: практически никто из аристократов и дворян в 1300 г. не говорил по-английски, но всего четыре десятилетия спустя сохранение английского языка назвали важнейшим фактором для выживания английской нации. В 1362 г. король подтвердил в Акте о судопроизводстве право людей подавать заявки на английском языке, назвав его «языком страны». Вскоре после этого его канцлер начал произносить речи на родном языке, открывая заседания парламента. В 1382 г. еще одна парламентская запись связывает национальные интересы и английский язык: