Счастливая девочка растет - Нина Шнирман

Уже близко к концу я говорю всё медленнее и медленнее, потому что так надо — это не я, это Некрасов придумал. И последняя фраза получилась хорошая — утихающая, прощальная. Закончила!

Смотрю на девочек — у многих грустные глаза, у некоторых — изумлённые. Ксенична молчит, потом говорит громко и торжественно:

— Пять с плюсом! Садись… Шнирман. — Хотя обычно она меня зовёт Ниночкой.

Я сажусь. Она уже почти пришла в себя и говорит своим обычным голосом:

— Дети! Вот пример того, что терпение и труд — всё перетрут!

Я про себя так хохочу, потому что именно за эту поговорку она мне однажды влепила пару. Я никогда не спрашиваю учителей, за что они мне поставили такую или другую отметку. Поставили… и поставили! Но тогда она сама меня задержала после урока и пристала:

— Ниночка! Я никак не ожидала от тебя такой грубейшей ошибки!

И показывает мне на одно слово — оно жирно так подчёркнуто и перечёркнуто. А фраза в диктанте была такая: «Терпение и труд — всё перетруд!» — так у меня было написано. Она говорит: что это за слово безобразное — «перетруд»? Я говорю:

— Обыкновенное слово!

Она закипает и ласково спрашивает:

— А какая это часть речи, Ниночка?

— Существительное! — говорю.

— Что-о-о? Какое существительное? — Она от возмущения забыла про все свои кривляния и как заорёт: — Это — гла-гол!

— Да какой глагол? — Я тоже возмутилась и почти кричу: — Труд — это тяжёлая вещь, может быть — очень тяжёлая! А терпение, Ксения Кузьминична, это значительно хуже труда! Так что «терпение и труд» — это такой ужасный перетруд, что хуже некуда! Перетрудился человек от этого терпения — ну всё же понятно!

Пришла домой — еле-еле до ужина дожила, только Мамочке без подробностей рассказала. Вечером, когда уже был второй ужин, с Ёлкой, всё рассказала с подробностями.

— Да! — Ёлка была в восторге. — Ты Ксеничну уела!

— Страниц сколько? — спрашивает Папа.

— Четырнадцать! — говорю.

Бабуся и Анночка хлопают в ладоши.

— Немного! — говорит Папа. — А сколько раз прочитала?

— Два — один раз вчера вечером, второй — сегодня утром.

— А прочитала бы ещё сегодня… днём один раз — и всё это попало бы в длинную память — на всю жизнь! А так через месяц забудешь, потому что в короткую попало!

— Скажите, девочки, — спрашивает Мама, — я не очень понимаю, в чём тут уедание Ксении Кузьминичны?

— Мамочка! — говорит Ёлка торжественно. — Ксенична — змея, но змея глупая. Она русичка и, это моё предположение, наверное, за всю свою жизнь выучила «из стихов» только эту часть поэмы — и учила её лет пятьдесят, у неё явно плохая память, она никогда ничего не читает наизусть — всё по книге. А это она за пятьдесят лет выучила! Теперь смотри! — У Ёлки замечательно ехидный голос. — Она задала выучить четырнадцать страниц текста за один день — понятно, что никто за один день этого сделать не сможет. А про нашу память она ничего не знает и, естественно, не догадывается. Значит, план у неё, возможно, был такой: спросить, кто, мол, выучил поэму «Мороз, Красный Нос»? Она уверена, что руки никто не поднимет, — понятно, что никто не выучил. Тогда она скромно встаёт и говорит: «Тогда послушайте, дети, что написал гениальный русский поэт!» И сама бы всё прочитала. А тут Нинка — ба-бах! — И Ёлка хохочет.

— Какие у меня недобрые, чёрствые дети! — смеётся Мамочка.

— Да! — хохочет Ёлка. — Мы недобрые и чёрствые!

— И уели Ксеничну, — добавляю я, — потому что она — змея!