Конунг - Илья Бояшов

Рюрик ответил:

- Как бы там ни было, я отправлюсь к Энгерд?

Гендальф воскликнул:

- Тебе бы стоило обратить внимание на сына Хальфдана, пока не поздно, а не задумывать всякие глупости. Харальд не дремлет, пока ты посиживаешь на своем валуне!

Рюрик сказал скальду:

- Предупреди Энгерд — я приду к ней.

Жила Энгерд за хутором Гудмунда Рыжего, в местах, где прорастали мхи да кривые болотные сосны, и с той женщиной бьеоркскому ярлу пришлось немало повозиться, прежде чем он добился своего, а все из–за упрямства и изворотливости известной в тех краях ведьмы. И для начала встретила Энгерд гостя, прикинувшись старухой: горб сгибал ее до земли, с носа текло, и бородавками было усыпано ее лицо, шипела она, точно болотная змея, и брызгалась слюной — однако Рюрика это нисколько не смутило. Тогда Энгерд засмеялась, хлопнула в ладоши, и тотчас груди ее оказались грудями девственницы, и живот опал, и горб исчез. И длинные волосы заструились, а смех был молодым и озорным — в таком обличье кружила она голову не одному заблудившемуся в этих местах пастуху. Рюрик, схватив Энгерд за волосы и намотав их на свой кулак, сказал, зачем пришел, и тогда Энгерд взялась над ним издеваться:

- Не к Одину ли думаешь направиться в гости? Но разве нет для этого более короткого пути? Выйди один на один со всем харальдовым войском — и окажешься в Асгарде раньше, чем успеешь о том подумать.

Рюрик не отпускал ее волосы, пока ведьма наконец не согласилась ему помочь:

- В ночь полной луны буду я кружиться на полянах за хутором бирюка Гудмунда. Если не оробеешь — присоединяйся, да развесь уши и прислушайся, когда закричу. Запомнишь мое заклятие — твое счастье, но второй раз я не буду его для тебя повторять! И еще: ты должен полностью обнажиться, как и я, и позабыть про свой стыд!

- Готов я снять даже свою кожу ради того, чтобы снести голову проклятому Рунгу! — поклялся ярл. И с тем они поладили.

В ночь полной луны, когда кусты за полянами осветились ее светом, Энгерд обнажилась и вышла из своего жилища: сделалась она юной девушкой, ее груди были едва видными холмиками, а лоно совсем безволосое. Пошла она плясать и крикнула Рюрику, чтобы тот сбрасывал одежду и следовал за ней, а сама смеялась и приговаривала:

— И все–таки, что за блажь вколотил ты в свою голову и с кем вздумал связаться? Смотри не упусти то, что попираешь сейчас своими ногами. И вот еще что скажу — не стоит благородному водить дружбу со мной и Отмондом — ни к чему хорошему это тебя не приведет!

В то время духи накинулись на них со всех сторон — увидел Рюрик при свете луны, что эльфы и взаправду, как и рассказывают о них, невероятно хороши собой. Воздух наполнился их болтовней, подхватили они его и Энгерд, и хоровод начался. Энгерд крепко держала ярла за руку и шепнула, чтобы как ни хотелось ему, не выпускал он ее руки из своей. Нечисть вертелась и верещала все веселее и громче, у ярла голова пошла кругом, и был он нагим, словно новорожденный, но не чувствовал ни холода, ни стыда — проносились перед ним юнцы и девицы необыкновенной красоты, вот только уши у них были вытянуты, и губы бледны, и пахло от них болотной водой и тиной. И когда хоровод закружился совсем уж сильно и не почуял Рюрик земли под собой, прокричала Энгерд заветные слова, чтобы нечисть навсегда не увлекла их с собой в лес, — и все исчезло.

- Горе тебе, если не успел ты запомнить слова! — сказала Энгерд, поднимая ярла; стояло уже утро, очнулся он, как от долгого сна, и лежал нагим во мху, а солнце всходило над горой Бьеорк. Тотчас вспомнил Рюрик заклятье и хотел уже повторить, но ведьма закрыла его рот рукой:

- Не дело ты затеял! Вот что скажу — против всякой нечисти применяй то заклятье. Но не вздумай ухватиться хотя бы даже за кончик радуги Хеймдалля. А теперь ступай к жене и расскажи ей, как развлекался сегодняшней ночью.

И Энгерд захохотала.

Рюрик же не видел ничего перед собой, кроме вершины Бьеорк, и уж точно домой не собирался. Про себя твердил он услышанное заклятие; и одежда, и кольчуга, и меч его заранее были спрятаны неподалеку. Но и на этот раз добрался он лишь до половины горы.

К вечеру, погнав овечье стадо домой, обнаружил хромоногий Эйольв ярла, угрюмо сидящего на камне. На этот раз мальчишка не прятался, а, подойдя к благородному, вот что молвил:

- Не первый раз вижу здесь того, кто способен попирать ногами всю Норвегию. И сила его такова, что выдерживают плечи эту тяжеленную кольчугу. И рука не дрогнет с таким тяжелым мечом. Нужно от рождения обладать подобной силой. Мне же не поднять и сучка. Вот судьба!

И еще спросил Эйольв, набравшись храбрости:

- Отчего же тогда печалится тот, кому не сегодня–завтра может принадлежать весь Мидгард?

Остались его слова без ответа.

А зимой прибыли к Молчуну Кьятви Богач, Бранд Мучная Борода и Гисли Лежебока, очень озабоченные своей судьбой. Кьятви вот что сказал:

- Не этой, так другой весной к нам пожалует гость. А следом, если ты к нам и на этот раз не присоединишься, то приготовься и сам попотчевать старину Харальда. Но предупреждаем: он ненасытен и с ним немало едоков.

И еще они сказали:

- Ты — сын Олафа. Разве удача отца не переходит к сыну? Вставай над нами, и мы изберем тебя конунгом истинно свободных. Тогда все те, кто потерял свои земли, и те, кто еще владеет ими, примкнут к тебе.

Рюрик сказал:

- Я опутан по рукам и ногам Бьеорк–горой. Как я могу тогда быть вам надеждой?

Гости были давно наслышаны о странностях сына Олафа, но такое услышать просто не ожидали. Когда их потрясение прошло, Бранд воскликнул, едва сдерживая негодование:

- Слова твои в высшей степени неразумны! А если ты действительно считаешь себя сделанным из глины, сидишь на камне, отпускаешь ни с того ни с сего рабов и совершаешь тому подобные вещи, то ты недостоин даже называться благородным ярлом!

И тотчас гости отбыли из его дома. Больше всего они негодовали на то, что сын Олафа полностью бездействует в то время, когда столько известных викингов скопилось у него во фьорде. Между собой они называли Рюрика тупоголовым отпрыском умнейшего отца и еще многими оскорбительными словами, ибо почва уходила у них из–под ног. И также они сошлись во мнении, что Рюрик действительно повредился в рассудке, и решали теперь, что делать дальше и как бороться с Косматым. Забегая вперед, надо сказать, что ничего они так и не решили. Когда они уехали, Эфанда осторожно спросила мужа:

- Отчего ты такой сумрачный? Сказывают, раньше был ты совсем другим. Теперь же все твердишь о своей несвободе, тот, кто известен как последняя надежда свободнорожденных. А ведь Олаф пророчил тебя в конунги!

Рюрик Молчун ответил:

- Отец мой, прежде чем отправиться к Хель, учил, что вся сила в мече. Я же полагаю, что страх — истинный господин Мидгарда. Сама рассуди, Эфанда: рабы и простолюдины боятся своих господ — господа же боятся богов с горы Бьеорк. Что за разница? Страх — вот правитель Мидгарда!