1612. Все было не так! - Дмитрий Винтер

Характерно, что многие иностранцы, например те же поляки, сразу разглядели в начале царствования Шуйского признаки будущей гибели Старомосковского (читай: «опрично-ордынского») царства. Вот свидетельство польских послов от 27 мая (через десять дней после гибели Лжедмитрия; приведено В.Н. Татищевым): «Вместо роскоши и веселия (при Самозванце. – Д.В.) явилась всюду простота, угрюмая важность, безмолвная печаль. Нам казалось, что двор московский готовится к погребению»[273].

Впрочем, при всем консерватизме Шуйского его воцарение было отмечено и «инновацией»: при вступлении на престол новый царь – впервые в русской истории! – дал клятву: «Целую я всей земле крест, что мне ни над кем не делати без Собору никакова дурна; и есть ли отец виноват, то над сыном ничего не делать, а будет сын виноват… и отцу никакова дурна не делать… Мне, Великому Государю, всякого человека, не осудив с бояры своими, смерти не предать и вотчин, и дворов, и животов их у братьи и жен и детей не отымати… Также и у гостей, и у торговых и черных людей… дворов и лавок и животов не отымати… Да и доводов (доносов. – Д.В.) ложных мне, Великому Государю, не слушати, и сыскивать всякими сысками накрепко…»[274]Помимо всего прочего, новый царь обещал также не наказывать всех ложных родственников и просто сторонников Лжедмитрия I[275].

Р.Г. Скрынников отрицает, что эта крестоцеловальная запись Шуйского представляла собой «новую конституцию», а считает, что она знаменовала собой возврат к традициям, нарушенным Опричниной[276]. Однако «традиция-то, нарушенная Опричниной», как мы уже видели, была вполне европейской. А.Л. Янов считает, что при вступлении на престол Шуйского речь может идти о европейском абсолютном монархе с его латентными ограничениями власти[277], однако тут скорее надо говорить о тенденциях доабсолютистской, сословно-представительной монархии (с Земскими соборами). Так или иначе, снова мы видим тенденцию к расширению элементов европеизации и либерализации режима по сравнению с временами Ивана Грозного и Годунова.

С другой стороны, необходимо отметить, что данную им клятву новый царь сразу же начал нарушать. Например, сторонникам Лжедмитрия тут же начали мстить. Можно привести в пример Рубца-Мосальского – его отправили воеводой в Корелу (на Ладожское озеро), или Афанасия Власьева – его услали в Уфу (и тот и другой города были в то время дальними окраинами империи)[278]. А ведь присяга Шуйского была не «выкрикнувшей» его на царство кучке бояр, а всей земле («целую я всей земле крест»).

Кроме того, о восстановлении порушенной еще Иваном Грозным самостоятельности Церкви речи по-прежнему не было: Шуйский, во-первых, сразу же «свел» с престола ставленника Лжедмитрия патриарха Игнатия, сменившего Иова в 1605 г., – именно «свел» сам, своим царским решением, без духовного суда[279], а во-вторых, не захотел ни возвращать патриаршество отставленному Самозванцем Иову, ни ставить патриархом Ф.Н. Романова (Филарета), которого Самозванец вернул из Сийского монастыря, а Церковь поставила ростовским митрополитом. Подавно не было речи о продолжении патриаршества ставленника Лжедмитрия – бывшего архиепископа Рязанского Игнатия; кстати, последнего РПЦ и до сих пор не признает как патриарха, считая, что Иова в 1606 г. сменил Гермоген. Так вот, интронизации на патриарший престол этого самого Гермогена Шуйский и сумел добиться[280], хотя и несколько позже: венчать нового царя на царство, в отсутствие патриарха, пришлось новгородскому митрополиту Исидору. Впрочем, есть версия, что как раз Шуйский был сторонником Филарета, которого ему на несколько дней удалось-таки сделать патриархом, но пришлось низложить его под давлением бояр[281].

Интересно, что, как уже говорилось, и первый Самозванец, и Василий Шуйский продолжали преследовать Симеона Бекбулатовича. Лжедмитрий приказал постричь его в монастырь (Кирилло-Белозерский) – формально за то, что тот его не поддержал как царя, однако это малоправдоподобно. Очень уж такая мстительность не похожа на великодушного Лжедмитрия: даже уцелевших Годуновых он вскоре простил, отправив, их, правда, на воеводство в отдаленные города вроде Свияжска, Великого Устюга или Тюмени[282]. Родственник Годуновых М.Б. Сабуров вскоре по восшествии на трон Самозванца получил боярство, хотя в должности астраханского воеводы и сохранял до последнего верность Борису Годунову[283].

Короче говоря, скорее всего, Симеон Бекбулатович был пострижен для того, чтобы навсегда заказать ему путь к трону. Василий Шуйский пошел еще дальше: он приказал перевести Симеона на Соловки, куда отправляли тогда только опасных преступников, причем под жестким контролем – как выедет и как приедет, «чтобы нам о том ведомо было вскоре»[284]. Признаком большей, чем ранее, опалы было и то, что в новом царском указе Симеон писался «без отчества»[285]. Вероятно, у обоих царей, как ранее у Бориса Годунова, были основания его опасаться как претендента на трон…