1612. Все было не так! - Дмитрий Винтер

Когда в августе 1605 г. в Москву прибыл польский посол А. Корвин-Гонсевский, потребовавший от царя посадить в тюрьму шведского принца Густава (того самого бывшего первого жениха дочери Бориса Годунова Ксении), а также арестовать и отослать в Польшу шведских послов (требование к нейтральной в польско-шведских делах стране, однако!) и помочь Сигизмунду вернуть шведский трон (есть сведения, что Гонсевский привез уже готовый план совместной войны против Швеции), не говоря уже о таких «мелочах», как разрешить польским купцам свободно торговать по всей Московии, то царь фактически отказался от этого, хотя отказ был отчасти завуалирован: например, про принца Густава полякам было сказано, что он уже в тюрьме, что не соответствовало действительности[218]: открыто рвать с Варшавой, как уже сказано, Лжедмитрий пока не решался. Но опять-таки – пока. По вопросу же отдачи Польше русских земель, как мы уже видели, он проявлял твердость уже сейчас. Не отступился он и от желания жениться на Марине Мнишек, вопреки настойчивому желанию Сигизмунда отдать за нового московского царя свою сестру[219].

Если все это, мягко говоря, не могло нравиться Варшаве, то стоявшими за последней Вене, Риму и Мадриду не могло понравиться то, что Лжедмитрий не поддавался папским уловкам по вопросу о «соединении Церквей» и во всех письмах к Папе искусно обходил этот вопрос; в этих письмах нет и намека на возможность введения унии в Русской земле.

Зато из всех государей Европы Самозванец больше всего симпатизировал Генриху IV, основателю династии Бурбонов во Франции (1589–1610)[220], который как раз в те годы готовил новую большую войну против Габсбургов с участием Англии, Нидерландов, Скандинавских стран и немецких протестантов; а иезуиты, со своей стороны, готовили его убийство, каковое и состоялось чуть позже, 14 мая 1610 г.[221]Ученых людей Самозванец тоже предполагал приглашать в первую очередь из Франции[222].

Англичан Лжедмитрий также освободил от пошлин (отметим, что они уже и при Годунове аж с 1587 г. платили только половинную пошлину)[223]. Полякам, напомню, он разрешил свободно торговать только в Смоленске, зато англичан, как сообщает нам Н.М. Карамзин, он известил о новых торговых льготах, еще не вступив в Москву, специальным указом 11 июня 1605 года[224].

Лжедмитрий, правда, предоставил свободу вероисповедания католикам, но он предоставил ее и протестантам – просто потому, что считал: «латинская, лютерская веры – такие же христианские, как и греческая… и они в Христа веруют», а когда с ним заговаривали о семи соборах и о неизменности их постановлений, то он на это отвечал: мол, если были семь соборов, то почему не быть и восьмому, и десятому, и более (а ведь у католиков они и были. – Д.В.)[225].

Однако никакого предпочтения католикам перед протестантами не оказывалось; а между тем, с точки зрения правоверного католика, «грех» протестанта больше, чем «грех» православного: православные – «всего лишь» «схизматики», тогда как протестанты – «еретики». При этом ни строить в России костелы, ни допускать в нее иезуитов новый царь не собирался, и в то же время он материально поддерживал православных в самой Польше. Так, вскоре по вступлении на престол царь отправил во Львов 300 собольих шкурок, выручка от продажи которых должна была пойти на постройку в этом городе православного храма[226].

При этом Самозванец пользовался огромной общественной поддержкой – во всяком случае, в широких народных массах. Оно и понятно: помимо того, о чем говорилось выше (борьба с коррупцией и волокитой и т. д.), Лжедмитрий провел ряд прогрессивных экономических реформ, например освободил торговлю от внутренних пошлин, в результате чего цены существенно снизились, и многое из того, что раньше позволяли себе только очень богатые люди, стало доступно, как бы сказали сейчас, представителям среднего класса[227].

Что касается крестьянства, то указом от 1 февраля 1606 г. царь подтвердил указ своего предшественника, что те помещичьи крестьяне, которые «сбрели» к новым владельцам «от бедности» (т. е. те, кого помещики оказывались кормить), остаются за новыми хозяевами, кто принял их в голодные времена[228].

Иначе относилась к новому царю боярская верхушка. Бояре не для того свергали «худородного» Годунова, чтобы отдавать престол неизвестно кому, тут Р.Г. Скрынников прав, но народ был за царя, а иметь свои вооруженные свиты новый царь боярам запретил, причем сразу по вступлении в Москву, 20 июня 1605 года[229]. Приходилось смириться, по крайней мере на время, тем более что царь, вопреки утверждениям некоторых современников об «опасном пренебрежении царя своему Сенату» (т. е. Боярской думе, которую он на польский манер стал именовать Сенатом)[230], был на редкость терпим к мирной боярской оппозиции: например, он позволял боярам говорить себе в глаза: «Великий государь, ты солгал!» (попробовали бы сказать такое Годунову, не говоря уже о Грозном!) и помиловал сосланного было в Вятку М. Татищева, упрекавшего его за употребление телятины (которую русские в то время не ели)[231].

Сказав о Самозванце столько хорошего, отметим его недостатки. Помимо легкомыслия, в том числе и в вопросах собственной безопасности (что в конце концов стоило ему жизни), и в контроле над расходами государственных средств, новый царь был большим любителем прекрасного пола. Царь был падок до женщин и позволял себе в этом отношении грязные и отвратительные удовольствия. Помимо романа с Ксенией Годуновой (которую он удалил во Владимир и постриг в монастырь под именем Ольги только перед самым приездом в Москву Марины Мнишек, по требованию отца последней), имеются сведения (их сообщает нам Дм. Иловайский) о примерно тридцати женщинах, которые от него забеременели[232].