Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Рукописью заинтересовались американские и английские издатели. Уже в 1930 году книгу выпустили издательство «Скрибнер и Сыновья» в США и издательство Торнтона Баттерворса в Великобритании. В том же 1930 году мемуары Троцкого появились на парижских и мадридских книжных прилавках, а также в Праге — на чешском и в Варшаве — не только на польском, но и на языке идиш. Так началось сенсационное шествие этой книги по всему миру — от Китая до латиноамериканских и даже нескольких африканских стран.^[1169]

На русском языке мемуары вышли в двух томах в издательстве «Гранит» в Берлине. Это издательство, принадлежавшее А. С. Кагану (он владел еще двумя берлинскими издательствами — «Обелиск» и «Парабола»), и позже публиковало книги Троцкого, интерес к которым проявляла эмигрантская публика разных взглядов. Книгоиздатель получал прибыль, хотя явно не мог чувствовать себя в безопасности при нагнетавшейся советскими властями кампании против Троцкого и бешеных выпадов со стороны национал-социалистов. Приход нацистов к власти в начале 1933 года положил конец существованию «Гранита», как и всех других издательских домов, принадлежавших не только евреям-иммигрантам, но и евреям — уроженцам самой Германии.

Мемуары Троцкого обладали достоинствами и недостатками, присущими этому жанру литературы. Они были субъективны и пристрастны, что автор не отрицал, заявляя, что эта книга — не фотография жизни, а ее составная часть, что на ее страницах он продолжает борьбу. Правда, тут же Троцкий начинал со свойственным ему блеском играть словами, утверждая, что именно в этом субъективизме и состоит возможность «сделать биографию объективной в некотором более высоком смысле, т. е. сделать ее наиболее адекватным выражением лица, условий и эпохи».^[1170]

Мемуары Троцкого, увлекающие читателя с первых страниц, написанные живым, свободным языком с использованием всех возможных литературных приемов, были точны в фактологическом отношении. В то же время они были сугубо полемичными и как таковые нередко заостряли внимание на одних событиях, игнорируя или мельком упоминая другие. В целом же двухтомник представлял собой персонифицированную историю революционного движения в России.

Особенно ярко описана в них внутрипартийная борьба 1923–1927 годов, причем знакомство с позицией Троцкого, при всех предвзятостях (главной из них является не вполне искренняя идеализация Ленина и ленинского периода в развитии большевистской власти), исключительно важно для понимания того, как зародившаяся в 1917 году тоталитарная система постепенно оказалась способной перерасти в зрелый, всесторонне оформленный тоталитаризм, в сталинскую репрессивную машину, охватывавшую все сферы жизнедеятельности общества.

В субъективности и полемичности была одновременно и сила, и слабость этого труда. Но так или иначе на протяжении последовавших почти восьмидесяти лет ни один серьезный исследователь истории революционного движения в России, истории становления советского режима не проходил мимо этой работы. Одни читатели, разделявшие установки Троцкого, относились к книге восторженно. Другие стремились выискать в ней максимум противоречий и неверных оценок. Но с 1930 года мемуары Троцкого стали жить своей жизнью. Пропутешествовав по странам и континентам, они смогли дойти, наконец, в начале 1990-х годов до широких читательских кругов России.

На английский язык мемуары перевели его старые знакомые М. Истмен и его супруга Е. В. Истмен-Крыленко. Конечно, Макс Истмен затаил обиду на Троцкого за неджентльменское поведение в отношении него и его книги «После смерти Ленина», о чем шла речь выше. Но внешне он удовлетворился объяснениями Троцкого и возобновил с ним сотрудничество. Летом 1930 года Макс побывал на Принкипо, договорился о переводе работы на английский язык, был восхищен творческой атмосферой, в которой нежданно-негаданно оказался вечный возмутитель спокойствия. Он рассказывал жене о жизни Троцкого, о совместной рыбной ловле в Мраморном море. В свою очередь, Истмен описывал Троцкому американскую жизнь в условиях начавшегося в 1929 году тяжелейшего экономического кризиса.

Правда, Макс не был вполне искренним, когда благодушно описывал свое пребывание на Принкипо и встречи с бывшим кумиром. Его теперь раздражала безапелляционная манера Троцкого гасить любое его возражение жесткой формулой «неопровержимо доказано». Через несколько дней после встречи с Троцким на Принкипо Истмен записал в дневник: «Я чувствую себя уязвленным его полным внутренним безразличием к моим оценкам, интересам, к самому моему существованию. Он не задавал мне вопросов… Поэтому люди… уходят от него, чувствуя себя приниженными».^[1171]