Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Возможно, сказывался уже немолодой возраст — Троцкому пошел шестой десяток. В еще большей степени на образ жизни влияло условие, при котором он был принят в Турции, — отказ от открытой политической деятельности. К подобному поведению Лев Давидович постепенно привыкал в годы ссылки, но тогда считал это делом непродолжительным. Теперь же, складывается впечатление, Троцкий стал воспринимать новые условия существования даже с некоторым удовлетворением.

«Принкипо — остров покоя и забвения, — писал он в дневнике. — Мировая жизнь доходит сюда с запозданием и в приглушенном виде… На Принкипо хорошо работать с пером в руках, особенно осенью и зимой, когда остров совсем пустеет и в парке появляются вальдшнепы».^[1161]

Особенно радовало Троцкого то, что он имел возможность беспрепятственно выходить в море на рыбную ловлю, которую, как и охоту, считал неотъемлемой частью своей жизни много лет. Не удовлетворив охотничий и рыболовный азарт, он почти не в состоянии был выступать, садиться за рабочий стол или вести политические беседы. Это являлось средством и сосредоточиться, и добавить в кровь адреналина, что особенно было важно при сидячем образе жизни. Охотиться на крупную дичь на Принкипо было запрещено, да и просто негде. Разрешалась только охота на пернатых, и этим правом Троцкий пользовался. Но всю страсть, все то непродолжительное время, которое выкраивал, отрываясь от занятий, кои вполне серьезно считал важнейшими не только для себя, но для всего трудящегося человечества, он отдавал рыбной ловле. Троцкий писал своему американскому корреспонденту профессору Калифорнийского университета А. Кауну в октябре 1932 года: «Погода здесь стоит прекрасная. Стреляю перепелов и ловлю рыбу. Скоро пойдет в большом количестве скумбрия».^[1162]

Дневниковые записи, посвященные вылазкам в Мраморное море, поистине поэтичны. Троцкий с упоением рассказывал о своем «незаменимом наставнике» юном греке Хараламбосе, с которым сдружился, несмотря на то что мир этого юноши был «описан радиусом примерно в 4 километра вокруг Принкипо». Он не знал грамоты, но зато знал свой мир и «прекрасную книгу Мраморного моря читал артистически».^[1163] И далее подробно передавал в дневнике свои инструкции, точнее, инструкции Хараламбоса, будущим рыбакам, причем чувствовалось, что он с глубокой грустью расставался с Мраморным морем, в то время еще богатым рыбой.

За полтора месяца до отъезда во Францию Троцкий дал интервью Жоржу Сименону, молодому, но уже известному первыми романами о комиссаре Мегрэ французскому писателю и журналисту. Интервью сопровождалось яркими описаниями Принкипо, пейзажей острова, его быта. «Воздух, вода, листва, небо — все охвачено таким спокойствием, такой неподвижностью, что кажется, будто, проходя, я разрываю солнечные лучи». Сам Троцкий также произвел на Сименона впечатление спокойствия и безмятежности. Через несколько дней интервью, посвященное в основном вопросам диктатуры и демократии, войны и мира, было опубликовано в двух номерах газеты «Paris soir» («Вечерний Париж»).^[1164]

Пора относительного провинциального умиротворения для Троцкого завершалась. Предстояли нервные и динамичные перипетии во Франции, Норвегии и, наконец, в Мексике.