Суворов и Кутузов - Леонтий Раковский

Альторф еще крепко спал, когда русские полки поднялись в немыслимый поход через Росшток. На месте оставался один корпус генерала Розенберга. Он должен был держаться в Альторфе до тех пор, пока пройдут все отставшие вьюки.

Моросил дождик. Стояла темень. Дороги не различить. Да и видеть-то было нечего: была не дорога, а узенькая козья тропочка.

Солдаты и офицеры, не зная предстоящих трудностей, тронулись в путь бодро:

– Идти-то через горы всего-навсего шестнадцать верст. До обеда управимся.

Сначала шли по четыре в ряд, потом, сразу же за Альторфом, перестроились по два, а через полчаса уже тянулись гуськом.

С каждым шагом тропинка становилась все уже и круче.

Шли по скользкой вязкой глине. Ноги разъезжались – того и гляди полетишь. А лететь-то было небезопасно: сбоку чернела пропасть.

Думалось: рассветет – станет легче. Но и рассвет не принес облегчения. Дорога была все так же трудна. Подъем на Росшток оказался тяжелее, чем на Сен-Готард.

– Эти горы почище первых, – говорили солдаты.

Глина кончилась. Пошли голые камешки. Камешки были мелкие, но острые. Они резали ноги и предательски осыпались при каждом шаге. На них люди чувствовали себя еще неуверенней и ненадежней, чем на глине.

Каждый неверный шаг грозил гибелью.

Не шли, а ползли. Местами дорога на камнях вовсе пропадала, шли наугад.

Дождь перестал, но зато стали наползать тучи. Сырой туман заволакивал все: в двух шагах ничего не видно. От этой влаги мундиры промокли не хуже, чем от дождя. И на ходу не согреешься – едва волочили ноги. Когда же все закрывала туча, лезли ощупью, на авось.

Часто попадались горные ручьи, через которые прихо-дилось брести по колено в ледяной воде. Ничего не поделаешь – брели.

Взбирались на уступы, как по лестнице, по ступенькам, с трудом умещая ногу на выступе.

От многочасового напряжения дрожали, болели ноги. Люди выбивались из сил.

Еще хуже, чем людям, доставалось вьючным животным. Мулы, привыкшие к горным тропкам, брали подъем с разбегу: один, другой прыжок – и отдых.

Казачьи же степные лошади не были приспособлены к горам и, кроме того, подбились, подковы поотрывались, копыта обломались. Они никак не могли взобраться – скользили, спотыкались, падали. Казакам, сопровождавшим вьюки, надо было следить не только за своим шагом, но и за каждым шагом коня. Где прозевали, недоглядели, там лошадь со всем добром летела вниз, в пропасть.

То тут, то там раздавался всполошный крик. С грохотом сыпались вниз камни, люди в ужасе оборачивались, но все было кончено: одной вьючной лошадью стало меньше, и меньше запасы сухарей и патронов.

Уже шли, перемогаясь, проклиная все на свете, шесть часов. Близился полдень, а не только не прошли шестнадцати верст, но даже не добрались до вершины хребта.

На Росштоке оказалось снегу больше, нежели на Сен-Готарде. Тут, на высоте, лежал рыхлый снег. Внизу ноги вязли в глине, а здесь – в снегу.

Сильнее пробирал холодный ветер. Коченели руки, застывали ноги. Зуб не попадал на зуб.

Тучи теперь ходили где-то под ногами. Слышался рокот грома. Эхо зловеще катило его по ущельям. Голубоватые вспышки молний сверкали внизу.

– Свят, свят, свят! – крестились солдаты.

– Ишь, как мы – выше облака ходячего идем!

1-е капральство 1-й роты апшеронцев только взобралось на небольшую площадку. Остановились на минутку перевести дух, тем более что впереди на тропинке легла и не хотела подыматься лошадь, везшая горную пушку.

Внизу слева блестела полоса Люцернского озера.

Солдаты стояли посиневшие от холода, в мокрых мундирах. Повесили носы, ругались: